Огонек, до рассвета мерцавший в пруде,
Я теперь в небесах никогда не найду.
А там, где момент одиночества изображен не в этом красивом освещении заката, там стучится в душу отчаяние, безнадежность, черная скорбь, - и нельзя без волнения читать "Кустарник", про эту вьюгу, которая нас "занесет равнодушно, как стог, как забытый овчарник". И зачем, зачем, изнемогая от жажды, бродит далеко от родного Загреба хорват со своей обезьянкой, зачем сидит цыганская девочка-подросток у дороги, около дремлющего отца? А ведь "много таких печальных детств зачем-то расцветало и расцветет не раз еще в безлюдии степных полей":
Спи под кибиткой, девочка!
Проснешься - Буди отца больного, запрягай -
И снова в путь... А для чего, - кто скажет?
Жизнь, как могила в поле, молчалива.
И "на пустынном, на великом погосте жизни мировой", на этом погосте, к которому вообще часто возвращается поэзия автора, вьюга смерти загашает звезды, бьет в колокола и "развевает саван свой". Впрочем, и смерть изображает Бунин не столько в ее трагическом обличий, сколько в ее тишине, навевающей на человека примирение и печаль. Служат грустные панихиды, "погребальным вздором" наполняют кладбища, и больно, больно - но перед неизбежностью умолкает ропот на устах, и в молитвенном смирении склоняешь ты свои колени, и в самой грусти своей находишь отраду.
Ограда, крест, зеленая могила,
Роса, простор и тишина полей. -