казней,
Я, чье чело отмечено навеки
Клеймом раба, невольника, холопа,
Я говорю почившим: "Спите, спите!
Не вы одни страдали: внуки ваших
Владык и повелителей испили
Не меньше вас из горькой чаши рабства!"
Так Бунин - одна из разновидностей "кающегося дворянина". Только его раскаяние очень своеобразно: не говоря уже о том, что оно не застенчиво, не мягко, а сурово, - наиболее острым концом своим оно обращается к тем, перед которыми потомок "владык и повелителей" виноват. Если он так неумолимо показывает деревенскую голь, то именно этим карает себя, и тем больнее сделает он самому себе, чем сильнее заклеймит рабье лицо современной деревни. У нее нет ничего за душой - так ее представляет Бунин; но ему нелегко давать ей, в своих рассказах, такую характеристику, потому что в ее бездушии он и сам повинен, потому что ее рабьим духом он и сам заражен. "Я, чье чело отмечено навеки клеймом раба, невольника, холопа"... Именно это чувство общей вины, эта сопричастность греху, это отсутствие равнодушия и постороннего любопытства - именно это объясняет, почему страницы Бунина не производят оскорбительного впечатления и не возмущают против автора. Они художнически объективны, но они человечески участливы. И тот гимназист, который "мелкой дрожью дрожал", слушая спокойный "ночной разговор" крестьян о совершенных ими зверствах и убийствах, этим крестьянам не чужой.
Значит, имеет Бунин право не идеализировать деревни - иначе ему пришлось бы идеализировать и самого себя. Впрочем, здесь не приходится говорить об идеализации-бунинская деревня прямо угнетает. Не только в другую сторону от раннего народничества ушел писатель - он далеко оставил за собою и чеховских "Мужиков". Можно было бы примириться, конечно, с тем, что автор совершенно отказался от елейных красок, и только улыбку эстетического удовольствия вызывает этот богомольный "Мужичок" (невольно, заговорив о прозе Бунина, возвращаешься к его стихам):
Ельничком, березничком - где душа захочет -