И, презрев детства милые дары,
Он начал думать, строить мир воздушный.
Очевидно, нельзя безнаказанно презирать детство, отвергать его одежды и надежды; очевидно, есть какой-то срок для души, раньше которого она не может раскрыться для известных впечатлений, не может вместить в себе жгучих страстей, - иначе эти страсти, довременно пробужденные, "живым огнем прожгут свой алтарь, не найдя кругом достойной жертвы". Детство надо пережить, его необходимо преодолеть, - иначе взрослое дитя, "ранний старик без седин", под бременем этого трагического противоречия будет влачить в своем опустошенном сердце одни только разбитые упования и тоску. Недаром Лермонтов желал ребенку своего друга:
Пускай не знает он до срока
Ни мук любви, ни славы жадных дум.
И естественно, кто вышел, как Лермонтов, "один на дорогу", кто ушел вперед раньше других, тот уже не остановится, тот будет и дальше идти один; он "в мире не оставит брата, на дружний зов не встретит ответа" и, как месяц, "небесной степи бледный властелин", будет одиноко совершать свое печальное движение. Досрочность неминуемо ведет к одиночеству. Дубовый листок, который созрел до срока, отрывается от ветки родимой и вот носится, носится без цели, без дороги; желтый и пыльный, он не пара свежим сынам зеленого дерева, и вовсе не привлекательно для них то, что он много видел, много знает, много думал; он никогда не найдет ласки у молодой, непосредственной, недумающей чинары. "Ранний плод, лишенный сока", или "тощий плод, до времени созрелый, висит между цветов, пришлец осиротелый, и час их красоты - его паденья час". Это - особая, специфически лермонтовская, драма - быть плодом среди цветов. Другие плоды еще не созрели, и созревший не имеет современников. Ускоренный какою-то зловещей силой, оторванный от времени, от родных поколений, без ровесников и среды, он одинок в своей ненормальной зрелости, которой не радуется сам, которая не радует и чужих взоров; он будет одинок и в своем "довременном конце", окруженный безучастной молодостью, которая для него неродная и которая поэтому зрелищем своей красоты не утешит его в предсмертные мгновенья. Он "раньше начал, кончит ране", - ив начале, и в конце был он и будет "один, как прежде во вселенной, без упованья и любви".
Таков средь океана островок:
Пусть хоть прекрасен, свеж, но одинок;
Ладьи к нему с гостями не пристанут,
Цветы ж на нем от зноя все увянут.