Шорох листьев, шепот моря
И безмолвие небес.
Стыдно, конечно, не природой любоваться, а стыдиться этого. И так характерны для русского интеллигента самое выражение "сознательное горе" и вся эта неправильная расценка мира, при которой море и небо кажутся мелочью ("нужно так немного"), кажутся чем-то гораздо менее важным, и серьезным, и достойным, нежели данная минута общественности, политический день.
Отчасти в силу того же искусственно привитого тяготения к темам гражданского характера Минский не мог подняться до общечеловеческих сюжетов. У него недостает сил от людского дола взойти на высоты космические; его тянет к себе человеческая земля. Он ниже своих тем, и не только в его исторической драме "Смерть Кая Гракха" братья Гракхи походят на русских либералов, но и все эти многочисленные у него Прометеи, и Агасферы, и Христос как бы низведены со своих мировых вершин и втиснуты в рамки нашей общественности.
Это тем более для них, титанов, и для нас, их почитателей, обидно, что, как ни искренен Минский в своей печали о родине, самая гражданственность его, однако, не имеет пафоса. Она не горит и не зажигает. Мы попросту читаем:
Я вижу вновь тебя, таинственный народ,
О ком так горячо в столице мы шумели, -
и так и представляется нам безобидный шум столичных споров и разговоров, времяпрепровождение нашей интеллигенции.
Впрочем, есть у Минского и живое, несомненное сочувствие политическим страдальцам; поэт казненных, он с душевным призывом обращается к стране:
Родина-мать! Сохрани же, любя,