Герои, распростясь с войной,
Низложат бранные одежды...
Он, значит, сам отсрочивал красоту, а это - великий грех и великое безумие: нельзя отсрочивать красоту - иначе она может совсем и никогда уже не прийти к тебе.
Помимо того, в самой окраске души Минского есть какой-то роковой, трудноуловимый, но несомненный дефект. Именно в этой душе неодушевленной - мысли, не выпрямившиеся до конца, чувства недозревшие; в ней по временам начинается известное волнение, но скоро как-то беспомощно затихает, и на его месте воцаряется холодная леность, умственность и неокрыленность. Это - душа отмеренная, невосторженная, без неожиданностей для самой себя. Это - дух, ни разу не познавший горения, не возвысившийся до энтузиазма. Это - человек без иллюзий, без наивности, сопричастный анализу, однако и в него не погруженный, до глубины его не досягнувший и гамлетовской красоты его себе не усвоивший. Его сомнения не страстны. Та "ржавчина бессилия", про которую он говорит, покрыла его собственное сердце, и оно бьется несильно. Его скептицизм - вялый. Минский часто жалуется на усталость, и даже красивы его стихи об этом, искренни его томления; но выносишь такое впечатление, что он отдыхает не после труда, что он устал, не поработав. Ему не страшно повторять такой образ: он спит "в гробу усталости своей"; в его сердце "сеть плетет-плетет усталости паук", и собственного тела чужд ему вид. У него - много холодного, но без величавой красоты холода. Он упоминает о "стуже мировой", и жуткой силой звучит этот припев:
Усни, остынь, забудь, прости!
Но что же тогда останется в душе живого и горячего?
Ему говорит лунный свет, что "не надо любить и ни с кем никогда тайны сердца делить"; он и недаром целый цикл своих стихотворений озаглавил "Холодные слова"; и недаром также он употребляет выражение: "холод будничной души". Это характерно, что у него не золотое, а красивое серебряное руно - северные льдины.
И потому, вследствие этой холодности, не кажутся проникновенными, из глубины идущими его стихи, и даже то хорошее, что есть в нем, как бы не родилось из предельных недр его духа. За ним не признаёшь права собственности, и как будто он сам даже не притязает на него.
А хорошее есть у Минского. Оно особенно начало проявляться после того, как он освободился было от рамок обязательной гражданственности и раскрыл в себе то, что она заглушала: мы имеем в виду его стихотворения, собранные преимущественно в четвертом томе. Минский - не пустыня; или, по крайней мере, в ней есть оазисы. Пусть, говоря его словами, душа его "в размышлениях забыла весну и краски бытия" (в размышлениях, не пронизанных, однако, красотою Баратынского) - но, видно, красок бытия нельзя забыть совсем, и особенно, разумеется, тому, кто соприкоснулся поэзии. Оттого Минский и дает порою красивый и человечески одушевленный пейзаж, меткое изречение, сжатый афоризм поэзии.
Плывут две тучки, столь необычайны