Оттого же часто встречается у него и мотив семьи, детей, которым он желает, чтобы хоть у них "был плодотворен вешний дождь и летний зной, нивы колос многозерен"; он любит ребенка (свою Лизу, которую от него увозят), - но тоже не столько в его настоящей прелести, сколько как потенцию жизни, как будущий очаг воспоминаний: ведь Огареву - мы уже знаем это - жизнь и вообще-то мила не актуальная, а только в ее прошлой или будущей возможности. Ему отраден "старый друг - старый дом", "опять знакомый дом, опять знакомый сад"; он часто сидит у камина с думой "седою, отжившей", - быть может, со связкой давнишних, пожелтевших писем от возлюбленной, которая умерла, и безотвязно преследует его какой-нибудь знакомый, неуловимый, старый мотив. Для него, утомленного, разбитого не столько "седою усталью годов", сколько воспоминаниями, так желанно все, что уютно и приветливо, все, что ласкает негой отдыха. Да, устал этот человек, "вместе старый и молодой"...
Но вас удручает избыток утомления, эта душа, похожая на опустелый барский дом, который оживает только лунной ночью, когда отдается воспоминаниям и портреты на стенах его старинных покоев начинают свою безмолвную беседу. И мы выносим такое впечатление, что поэзия Огарева, бедная полнозвучными аккордами, в лучших своих образцах похожа на кладбище, которое он (что так характерно для него) любил и охотно посещал. Кладбище, где "тише стала тишина", имеет свою печальную отраду, и на нем пышно разрастаются цветы; но все же кладбище не сад, и кто может, тот уходит с него - в жизнь.