Навеки мне сердце покрыть.
Для того чтобы не возникла эта сердечная драма, для того чтобы сердца не пришлось лечить могилой, лучше пусть девушка останется Миньоной, пусть длится ее утро и дольше не настанет ее полдень:
О, постой же на этом мгновеньи...
Не люби, не цвети и не зрей!
Красота - не только в женщине, но и в искусстве. Великая традиция Фидия и Апеллеса живет в мире, который не довольствуется красотою одной природы, но и воспроизводит ее в человеческом вдохновенном творчестве. При этом, однако, отношение Щербины к искусству - какое-то двойственное, и это, может быть, связано с тем, что он вообще не имеет цельного мировоззрения и в поэзии его отсутствует даже какая-нибудь глубокая и оттого примечательная односторонность. Именно он ставит искусство, т.е. в известном смысле цитату, нечто вторичное и воспроизведенное, так высоко, что перед ним бледнеет непосредственная красота мира. Весна, покидая землю, оставляет свои краски поэту, и она уверена, что благодаря ему люди даже и не заметят ее отсутствия. Изменят женщины, поблекнут их цветущие лица, все разрушится, все обманет, -
Только в искусстве таится прямое блаженство,
Только в искусстве - обещанный людям Элизий.
Но с другой стороны, Щербина исповедует более скептическую мысль, что "искусство, уж это - несчастие наше, о дети!". Искусство возникает уже тогда, когда в человеке зарождаются "потребы бесконечного духа", неудовлетворенные и неудовлетворимые стремления. Искусство - порыв к идеалу, и оно лишь оттеняет всю печаль и бедность реального. Оно - результат лишений; это - бедность и горе, слабый отзвук потерянного рая. Какая грусть и скудость в поэзии! И потому девочки, которые просят почитать им стихи, на самом деле в последних не нуждаются: они сами - воплощенные поэтические создания, живое созвучие.
Служитель искусства, поэт, наместник весны, имеет еще и другую - социальную важность, хотя сам Щербина уклоняется от песен, чуждых вечности:
То моя отвергла лира,