Между тем подошла какая-то больная старуха и, охая, смотрела на эту возню.
-- Телушка ушла! -- закричала вдруг умирающая. -- Ушла! Беги за ней, беги скорей, беги!..
-- Нет, уж, голубка, упоздала, -- смеясь, сказал служитель, -- не догонишь! Клади ее на доски! Так. Ну, вот и чудесное дело. Теперь умирай с Богом.
И женщина умирает.
Или в сценах "Питомка" мать разыскивает свою девочку, затерявшуюся в населении воспитательного дома, но нигде ее не находит и встречает только насмешки и унижение. Бредет она по деревне, куда отдают питомок, и пришла в старую избенку без крыши; там лежит больная и голодная женщина, а вблизи нее томится в жару ее питомица, трехлетняя девочка, обернутая в тряпье. Больная чужая мать кличет больной девочке: "Паранюшка! встань, ягодка ты моя!" -- и показывает ее приезжей, ищущей. Но нет, это не она, не ее дочь: нет у нее приметы -- родинки на правом боку. "Приезжая баба постояла на одном месте, поводила глазами по двору, потом подошла к двери и сказала: "Ну, прощай!" И вдруг ударилась об землю и зарыдала".
Вдруг ударилась об землю и зарыдала... До сих пор она, в своих материнских поисках, была спокойна, молчалива и, такая несчастная, вовсе, казалось, своего несчастья не замечала. Но это не так, это -- иллюзия: на самом деле все ее отчаяние, все неутешное горе таилось под слоем скупых слов и было скрыто слепцовской манерой рассказа. Теперь же безмолвная скорбь достигла своего предела и порвалась, и женщина вдруг ударилась об землю.
-- Дочка ты моя милая! детища ты моя ненаглядная! -- причитала она, лежа на пороге. -- Ох, очень уж у меня накипело, на сердце-то накипело... Со вчерашнего утра вот этакой крошечки во рту не было...
-- Постой, я тебе хошь водицы принесу. -- сказала больная и пошла за водой. Баба между тем встала, оправилась и повязала платок.
-- Ну, я пойду, -- сказала она, хлебнув из ковшика воды.
-- Куда ж ты?