Не говоря уже о наивности такой скалы (недурное, хорошее, превосходное), - конец рецензии расшатывает ли сколько-нибудь ее начало, ее гнетущую суть - надежду, что Лермонтов вычеркнет из своей поэзии "Ангела"? И пусть Белинский, как отмечает г. Ч. В - ский, угадал, что названные два стихотворения - "очень ранние" у Лермонтова; пусть он всегда был противником таких предназначенных для широкой публики собраний, в которые входит каждая строчка писателя, - все это не имеет никакого отношения к делу и ничуть не колеблет приведенного мною факта, что знаменитый критик не считал для Лермонтова характерным и достойным "Ангела" (и "Узника") Дополнением к печатному отзыву об этих произведениях и оправданием слов моих, а не гг. Бродского и В - ского, является следующий отрывок из письма Белинского - о тех же "Ангеле" и "Узнике": "Стихи Лермонтова недостойны его имени, они едва ли и войдут в издание ею сочинений... и я их ругну" (Письма, II, 70).

Кстати, он же и "Последнее новоселье" Лермонтова называл "гадостью" (Письма, II, 249).

Одно из грубых и резких проявлений недодуманности Белинского я усмотрел в его отношении к пушкинской Татьяне. Ее нравственной сущности он совсем не принимает; ее последние слова, обращенные к Онегину, вызывают у критика почти глумление ("конец венчает дело" и т. д.). В период первой встречи с Онегиным Татьяна для Белинского - "нравственный эмбрион"; а то, что "Татьяна верила преданьям простонародной старины, и снам, и карточным гаданьям, и предсказаниям луны", - это он считает "грубыми, вульгарными предрассудками". Вот здесь и прерывает меня г. Ч. В - ский, утверждая, что у Белинского "сказано так, да не совсем так", - и он приводит известную цитату (выпишу необходимую часть ее): "Татьяна возбуждает не смех, а живое сочувствие... осталась естественно простой в самой искусственности и уродливости формы, которую сообщила ей окружающая ее действительность... Это дивное соединение грубых, вульгарных предрассудков с страстью к французским книжкам и с уважением к глубокому творению Мартына Задеки возможно только в русской женщине". "Это не "постыдная непонятливость" (как я, Айхенвальд, назвал отклик Белинского на пленительные стихи Пушкина о суевериях Татьяны), "а восхищенное любование девушкой, в которой получала неожиданную прелесть и дань предрассудкам", - говорит мой рецензент. Но я совершенно не понимаю, где в словах Белинского нашел г. Ч, В - ский "восхищенное любование". Так как над "уважением" Татьяны к Мартыну Задеке (по Пушкину - ее любимцу) знаменитый критик иронизирует, так как и французские книжки героини тоже не пользуются его симпатией, то вполне ясно, что под "дивным соединением" надо понимать у него "диковинное, странное соединение", и это последнее Белинский признает возможным только в русской женщине. А характерные черты русской женщины, и в частности Татьяны, сказались для него в ее объяснении с Онегиным: пламенная страсть, задушевность простого, искреннего чувства, чистота, святость наивных движений - и резонерство, оскорбленное самолюбие, тщеславие добродетелью, "под которой замаскирована рабская боязнь общественного мнения", и "хитрые силлогизмы ума, светской моралью парализировавшего великодушные движения сердца". И то, что, по мнению Татьяны, она более способна была внушать любовь, когда моложе и "лучше, кажется, была", - это заставляет Белинского насмешливо воскликнуть: "Как в этом взгляде на вещи видна русская женщина!" И непростительной глупостью, заимствованной "из плохих сантиментальных романов", просвещенный и передовой критик считает то убеждение Татьяны, о котором он иронически замечает: "Ведь для любви только и нужно, что молодость, красота и взаимность!" (а что же еще нужно? чего еще требовали друг от друга Ромео и Джульетта?). И если бы г. В - ский свою цитату несколько продолжил, он вынужден был бы привести слова Белинского о том, что в Татьяне "ум ее спал, и только разве тяжкое горе жизни могло потом разбудить его, - да и то для того, чтоб сдержать страсть и подчинить ее расчету благоразумной морали"; или слова о том, что она - "создание страстное, глубоко чувствующее и в то же время не развитое, наглухо запертое в темной пустоте своего интеллектуального существования"; или слова о том, что она была "нравственно-немотствующая" и потому ее письмо, "прекрасное и теперь", все-таки "уже отзывается немножко какой-то детскостью", и хотя "сам поэт, кажется, без всякой иронии, без всякой задней мысли и писал и читал это письмо", "но с тех пор много воды утекло". Впрочем, у Белинского, всегда роскошествующего противоречиями, есть и другие, более достойные речи о Татьяне; но едва ли не самое задушевное мнение его о ней мы встречаем в письме к Боткину (II, 294), где он говорит нечто такое, на что издатель его переписки накидывает целомудренную и все же прозрачную вуаль из точек: "О Татьяне тоже согласен: с тех пор, как она хочет век быть верною своему генералу......ее прекрасный образ затемняется". Только нецензурное и только "благоразумную мораль" воспринимает истолкователь Пушкина в этой возвышенной исповеди чувства и чести: "Я вас люблю... но я другому отдана, - я буду век ему верна". Своей невесте - конечно, почитательнице Татьяны - Белинский выговаривает, что она горячо заступается за "эту прекрасную россиянку", и всегда это заступничество его "бесило и опечаливало" (Письма, III, 23, 41). В разборе "Полтавы" он, рисуя облик Марии, вопрошает: "Что перед ней эта препрославленная и столько восхищавшая всех и теперь еще многих восхищающая Татьяна - это смешение деревенской мечтательности с городским благоразумием?" Где же во всем этом "восхищенное любование"? Нет, душу пушкинской поэзии, ее нравственный идеализм, воплощаемый Татьяной, Белинский в слепоте своей отверг,

Он не принял, к слову сказать, и отца Татьяны; и там, где Пушкин живописует милый образ ("он был простой и добрый барин... смиренный 1рсшник Дмшрий Ларин, юсподнии рас и бригадир"); там, где Владимир Ленский, волнуя и трогая читателя, посвящает пеплу "бедного Йорика" свой элегический вздох и грустно вспоминает: "Он на руках меня держал... как часто в детстве я играл ею очаковской медалью", и полный искренней печалью чертит надгробный мадригал, гам нечуткий Белинский грубо нарушает всю эту красоту и сердечность, отказывается видеть какую-нибудь разницу между Лариным покойным и Лариным живым и непристойно говорит о почившем старике: "Не то чтоб человек, да и не зверь, а что-то вроде полипа, принадлежащего в одно и то же время двум царствам природы - растительному и животному".

Простодушного, безобидного Костякова из "Обыкновенной истории" он тоже называет "животным".

* * *

Вопреки Н.Л. Бродскому, я имел право сказать, что Белинский не принял "Капитанской дочки", коль скоро он пишет о ней, например, так: "Капитанская дочка" Пушкина, по-моему, есть не больше как беллетрическое произведение, в котором много поэзии и только местами пробивается художественный элемент. Прочие повести его - решительная беллетристика" (Письма, II, 108).

Вопреки Н.Л. Бродскому, я имел право сказать, что Белинский не принял сказок Пушкина, коль скоро он назвал их "плодом довольно ложного стремления к народности", "уродливыми искажениями и без того уродливой поэзии". А если г. Бродский замечает, что наш критик рекомендовал детям сказку "О рыбаке и рыбке", то это верно, - только почему же мой оппонент не упомянул кстати, что Белинский видел в ней "исключение" и лишь оттого находил в ней "положительные достоинства"? В других сказках Пушкина, значит, положительных достоинств нет. Отчего именно "строго относился" Белинский (выражение г. Бродского) к сказкам Пушкина, отчего он отверг Ершова (оттого, объясняет мой рецензент, что все это казалось ему подделкой под истинный народный лад, бывший для него "милее"), это другой вопрос, на котором я и не обязан был останавливаться. Понятно, что всякое явление имеет свою причину, - есть причина и у эстетических ошибок Белинского; но какова бы она ни была, ошибки не перестают быть ошибками. Причина объясняет следствие, но не уничтожает его. И объяснение не есть оправдание. К тому же и причина указана г Бродским далеко не точно: вот мы только что видели: "уродливое искажение и без того уродливой поэзии" (Сочинения Белинского под ред. Иванова-Разумника, III, 271). Вообще, отношение Белинского к народной русской словесности его взгляд на "немножко дубоватые материала народных наших песен" недаром вызывали впоследствии такое огорчение у Буслаева, который вспоминает о себе, что он "не презирал вместе с Белинским дела давно минувших дней, преданья старины глубокой... не глумился и не издевался вместе с Белинским над нашими богатырскими былинами и песнями".

* * *

В числе эстетических ошибок Белинского, я привел то, что он Даля провозгласил "после Гоголя до сих пор решительно первым талантом в русской литературе" и некоторые его персонажи считал "созданиями гениальными". Г. Бродский отвечает мне на это, что Даль в свое время действительно "занимал видное место, пожалуй, едва ли не первое", что он давал широкие картины быта, что и Пушкин ценил Даля и находил его "полезным и нужным".