Не горько вспомнить мне несжатый
Посев моей былой весны,
И над руиной Кампаниле,
Венчавшей прежде облик твой,
О всем прекрасном, что в могиле,
Мечтать с поникшей головой.
Вот стоит он у собора Кэмпера, "разорван мукой страстной, язвим извилистой тоской", и собор спокойный говорит ему, "жалкому и преступному", о "невозможном слиянии силы и мечты". Но сейчас опускается забрало, и берет свои права литература, и опять оказывается Брюсов за густой оградой книжности. Так заслоняют его другие, что он иногда испытывает тоску по самом себе, воспоминание о своей душевной родине, и это, быть может, -- его лучшая и привлекательная черта. Глубже, чем он сам думает, его усталая молитва: "Желал бы я не быть Валерий Брюсов". Его утомила вечная игра с собой и с другими, изнуряющее притворство всяческой словесности, -- и под слоем всевозможных подражаний, заимствований и умышленности он хотел бы отыскать самого себя, открыть свою заглушенную субстанцию. Ему горько и стыдно, что он, быть может, ни разу не отрешился всецело от манерности и неправды, ни разу не отдался ничему беззаветно, ни разу не посмотрел своей душе прямо в глаза. О, если бы вернуться к матери-природе, которой он "чуждался на асфальтах, на гранитах"; о, если бы "в зеленых тайнах одичать" и позабыть культурные позы и гримасы;
О, если-б было вновь возможно
На мир лицом к лицу взглянуть
И безраздумно, бестревожно