Азриэль возбужденно зашагал взад и вперед… Он, видимо, хотел говорить еще, но волнение мешало. Голос его при последних словах дрожал, и при свете звезд было видно, что в больших синих глазах парня сверкали слезы…
— Смейся… Дразни, кричи на меня… — с усилием проговорил он потом. — Кричи… А я вот хочу так… Домой хотел… И все…
Симон молча смотрел на брата, и лицо его было задумчиво и печально.
— Больше не буду дразнить, — глухо сказал он. — Я завтра уезжаю… Туда. В Америку… Я добыл деньги… Пароход уходит утром. Сегодня мы в последний раз проводим вечер вместе… Туда, в страну свободы, — мечтательно проговорил он после некоторой паузы.
И, постепенно загораясь, он продолжал:
— Буду работать, буду учиться, буду узнавать… все постараюсь узнать!.. Ведь так мало я знаю… и понимаю… Начатки одни, обрывки, верхушки… И путаешься, и сбиваешься, и попадаешь в провалы… Ужас ведь, что начинаешь говорить!.. Все, все до конца, все до дна надо узнать!.. О Б-же, как это прекрасно. Дышать свободой, говорить громко и смело, и каждый день узнавать все новое и новое — именно то, что нужно говорить другим… И чувствовать, что растет в тебе человек, тот человек, которого в тебе здесь забивали и убивали, — он растет и крепнет, и зреет, и развивается. Чувствовать, что ты от солнца берешь лучи, от неба — мудрость, от океана — силы… Б-же мой!.. Америка… Свобода!.. Источник силы, света!.. И я увижу его, увижу!
Он говорил горячо, почти вдохновенно, и вновь с тою светлою молодою искренностью, которая безраздельно владела им так еще недавно и отсутствие которой с таким скорбным изумлением отмечал в нем старый Калман в последние месяцы. И видимо сам он радовался этому воскресению своему и трепетно упивался охватившей его чистой волной… Точно теплым майским дождем оросило его душу, точно вся благоухающая прелесть этого тихого вечера вдруг вошла в нее и растроганная, полная нежности и грез, и надежд, окрыленная, она опять порывалась вверх к чистоте бессмертной, к любви сияющей…
Он подошел к брату и взял его за обе руки.
— Азриэль! Вот ты опять потерял здесь все — уезжай опять! Едем вместе, едем оба.
Молодой месяц стоял над садом, над черными деревьями и серебряными лучами озарял поднятое кверху лицо Симона. Лицо это, худое, тонкое, светилось теперь нежностью и лаской.