Кухарка держала въ лѣвой рукѣ большую разливную ложку и вытирала ее краемъ фартука. У бабы было блѣдноватое, дряблое лицо, очень морщинистое, и негустые, съ сильной просѣдью, волосы, тонкими пластинками ложились отъ бѣлаго пробора по обѣимъ сторонамъ головы. На плитѣ въ котлѣ что-то кипѣло, паръ торопливо постукивалъ черной крышкой и, вырываясь изъ-подъ нея, клубился къ потолку.
— Нѣтъ, голубчикъ, нѣтъ… Сюда нельзя, нельзя…
— Дѣвочку… спасите мою дѣвочку… спрячьте дѣвочку мою…
— Говорятъ, нельзя сюда!.. Не хозяйка я тутъ, въ услуженіи… Господа узнаютъ… я распоряжаться не могу…
Абрамъ протягивалъ впередъ руки, раскрывалъ ротъ, хотѣлъ говорить, — и говорить не могъ. Кровь была у него на пальцахъ и на лицѣ, подъ лѣвымъ глазомъ.
— Тамъ бьютъ, — прохрипѣлъ онъ. Глаза его остановились и застыли… — Тамъ женщины… уже кричать женщины…
— И женщины кричатъ, и мужчины. Всѣ теперь кричатъ, — недовольнымъ тономъ сказала кухарка. — Еще бы не кричать, когда такое дѣлается… Ну только вы, пожалуйста, идите себѣ стсюда, пока баринъ не услыхалъ. Ей-Богу, идите…
— Дѣвочку мою… только дѣвочку…
Абрамъ стоялъ на колѣвяхъ. Опираясь обѣими ладовями въ полъ, онъ цѣловалъ полъ, лежавшую на немъ рогожку. Чернымъ горбомъ вздымалась согнутая спина его, сѣдые окровавленные волосы падали съ обнаженной головы на рогожку, и прижавшись одна къ другой, вертикальво, носками внизъ, стояли широкія подошвы съ большими шляпками желѣзныхъ гвоздей.
— Дѣвочку… только дѣвочку мою… Я уйду… я сейчасъ домой уйду… у меня тамъ жена больная. Спрячьте только дѣвочку.