Въ воздухѣ носились далекіе крики, далекое глухое уханіе, и слышались порою одинокіе выстрѣлы. Пасхаловъ шелъ медленно и какъ-то странно напрягаясь плечами и грудью. Точно грозные звуки эти образовывали густую, плотную среду, и въ ней ходить было — какъ въ морѣ въ день зыби… Временами, когда долеталъ крикъ особенно отчаянный и горькій, онъ останавливался, отшатывался, — какъ если бы плывшее навстрѣчу невидимое бревно съ силой ударяло его въ грудь.
«Къ нимъ… къ Абраму… защитить… спасти надо!..»
И вдругъ онъ бросился бѣжать.
Но онъ бѣжалъ недолго.
За угломъ, на Рождественской улицѣ, громили…
Уже бѣлой была мостовая отъ перьевъ, уже усѣяна была она обломками мебели, и на синемъ фонѣ неба странно раскачивалась и вздувалась вѣтромъ выброшенная изъ третьяго этажа и зацѣпившаяся за телеграфную проволоку розовая юбка. Грохотъ стоялъ, звонъ, лязгъ, дикое, радостное гоготаніе…
— Что вы дѣлаете!.. Несчастные… проклятые… что вы дѣлаете!
Съ лицомъ безумнаго, поднявъ кверху руки, Пасхаловъ врѣзался въ толпу.
— Проклятые… звѣри… несчастные!
— Ребята, лови люльку!..