— Маму… маму… не трогайте маму…
Долговязый парень, скуластый, узкогрудый, босой, и въ засученныхъ штанахъ, съ надвинутой на самыя брови свѣтло-сѣрой мерлушковой шапкой, подбѣжалъ къ Ханѣ и, сильно размахнувшись, ударилъ ее въ лицо, сбоку, по щекѣ… И Хана не пошевельнулась и не вздрогнула. Неподвижная оставалась она, какъ стѣна, какъ огромный желѣзный цилиндръ, доверху налитый водой, и не поднялись ея руки, — ни для мольбы, ни для иистинктивной самозащиты. Мертвыя, не шелохнулись руки…. И скуластый парень не понялъ. Съ изумленіемъ смотрѣлъ онъ на человѣка, который, какъ каменный столбъ, какъ свая, недвижнымъ сидитъ подъ ударами….
Странно смущенный, и въ то же время какъ бы чѣмъ-то неизвѣстнымъ обиженный, во внезапно нахлынувшей тупой ярости, сорвалъ онъ вдругъ со стѣны зеркало, уже разбитое, высоко поднялъ его обѣими руками надъ головой и, какъ топоромъ при рубкѣ дровъ, замахнулся на Хану.
Тогда Роза быстро поднялась съ пола, стала между матерью и громилой, къ нему лицомъ, вся вытянулась, сильно вытянула кверху обѣ руки и начала молить:
— Не убивайте…. не бейте!..
Парень смотрѣлъ на нее въ мгновенномъ замѣшательствѣ…. И вдругъ Роза высоко подскочила, вцѣпилась громилѣ въ поднятыя руки, пониже локтей, и такъ на немъ повисла. Маленькая, она не касалась ногами пола и изо всѣхъ своихъ силъ трясла парню руки, въ надеждѣ выбить изъ нихъ тяжелое зеркало, въ надеждѣ спасти свою мать….
Раза два зеркало нагнулось, вправо, влѣво; оно выскользнуло потомъ и съ тонкимъ лязгомъ грохнулось на груду обломковъ, позади парня. Руки его тогда опустились, и Роза упала на полъ.
— Не трогайте… не трогайте маму…
… Кругомъ ломали, рвали, горланили. Сыпались ругательства, хохотъ раскатывался, рвалъ воздутъ острый свистъ…. А скуластый парень стоялъ неподвижно противъ Розы, молчалъ, пріоткрывъ ротъ, и на нее смотрѣлъ.
Маленькая.