— Я не знаю, кто изъ нихъ правъ: Яковъ или Соня, но… — Онъ поднялъ кулакъ и сдѣлалъ такой жестъ, какъ если бы забивалъ гвоздь. — Пусть они идутъ! пусть они идутъ!.. — съ силой сказалъ онъ и отвернулся.
Онъ отвернулся, — и страхъ вдругъ объялъ его, темный, позорный, въ мучительный трепетъ ввергающій страхъ.
Коралловая капля въ углу сжатаго рта сверкнула во мракѣ, и шопотъ предсмертный прохрипѣлъ, и потянулось подъ погребальное пѣніе черное шествіе… И другое шествіе затуманилось въ глубинѣ, уже не черное, а сѣрое… Кандалы забряцали, сверкнули штыки… Вокругъ снѣга, и льды, и дикіе звѣри, и дикіе люди, и ночь, которой нѣтъ конца, и мука, которой нѣтъ исхода…
Нѣтъ дѣтей, нѣтъ дѣтей, нѣтъ дѣтей…
И онъ, старый и больной, всю жизнь страдавшій и носившій ярмо для дѣтей, одинъ остался ко склону дней своихъ съ Шейной, и безъ словъ сидятъ они другъ противъ друга, сдавленные пустотой, замученные думой, одинокіе и нѣмые, какъ камни…
И усталое, высохшее тѣло старика трепетало отъ тяжкаго и ненавистнаго страха.
Нѣтъ дѣтей… нѣтъ дѣтей… нѣтъ дѣтей…
X
А Шейна, поднявъ голову, съ новымъ чувствомъ смотрѣла на мужа…
И ей было страшно, и ей было больно, но что-то бодрое и величавое забилось въ ея груди…