Дора. Да, теперь особенно… Третий день, как он приехал, и все здесь стало мне казаться значительно важнее…
Александр. Такое же точно впечатление и у меня, Дора. Все как-то выросло в моих глазах. И самого себя я чувствую как бы более важным и ценным. (Подумав.) Он что-то важное делает, Дора, огромное… И на меня это действует необычайно.
Дора (вполголоса). Вам не кажется, что он… приехал проститься?..
Александр (горячо). Да-да, Дора! Он за этим приехал!.. Он молчалив — и никогда так не волновал он меня самыми пламенными речами своими, как волнует теперь молчанием… Смотрю я на него, и все он мне кажется там… (указывает наверх) высоко… И не могу вам сказать, Дора, до какой степени это меня возвышает… Совсем новые чувства являются, новые мысли. Кажется, даже слова приходят теперь такие, каких никогда раньше не употреблял. Это прямо вдохновение какое-то.
Дора. Это удивительно, Александр, мы с вами переживаем совершенно одинаковые настроения.
Александр. Я вижу, Дора, я понимаю… Манус идет на огромное дело… на великое… на дело, которое принесет сразу смерть и бессмертие. (Все сильнее и сильнее увлекаясь.) И я завидую ему. О, как я ему завидую! Всей душой моей радуюсь за него, всем сердцем моим благословляю его — и завидую, завидую безмерно!
Дора (в радостном изумлении схватывает его за руку). Что вы говорите, Александр!
Александр (воспламеняясь, не слушая ее). Завидую!.. Потому что и я хочу! Я тоже хочу большого опасного дела. Я не хочу больше этих хлопот, маленьких страхов, маленьких побед. Я потонуть хочу в самом деле! О, как это хорошо! Сделать шаг, гигантский, безумно смелый, неба коснуться — и затем погибнуть…
Дора. Александр! Александр! (Потрясенная, сияющая, с выражением торжества схватывает его за обе руки.)
Александр. В самую пучину хочу я!.. В глубь водоворота… Где мука, где смерть, где следов не останется от человека… Манус идет, и я тоже пойду. Всю тяжесть нашу взвалю на себя и пойду!