— Сорокъ копѣекъ въ день.
Кубашъ распахнулъ шубу, досталъ большіе стальные часы и, поглядѣвъ на нихъ, добавилъ:
— Теперь двѣнадцатый часъ; ну, это ничего, я тебѣ зачту за день… Работы на недѣлю хватитъ.
Мотька стоялъ въ отдаленіи и нерѣшительно озирался.
— Да ужъ ступай, чего тамъ, — настаивалъ Кубашъ. — Знаешь, въ Лозахъ, позади мостковъ. Тамъ ужъ увидишь: люди работаютъ… Скажешь, я прислалъ… Ступай, ничего…
— Хорошо, я пойду, — хриплымъ голосомъ, черезъ силу, пробормоталъ Мотька.
И, поклонившись Кубашу, онъ скорымъ шагомъ сталъ перерѣзывать поле.
Вѣтеръ дулъ съ юга, сырой и рѣзкій. Морозъ упалъ совсѣмъ, верхушки кочекъ слегка оттаяли, и идти было трудно: нога скользила и то и дѣло попадала въ рытвины. Мотька шагалъ межой и смотрѣлъ впередъ себя, гдѣ, верстахъ въ двухъ, за буроватой полосой сухого и мертваго камыша, прятались кривыя извивы широкой рѣки. По черной и крутой дорогѣ, подлѣ телеграфныхъ столбовъ, медленно тащились нагруженныя льдомъ подводы. Лошади были измученныя, жалкія, и карабкались онѣ съ великимъ трудомъ, вытягивая впередъ свои несчастныя головы, уродливо выгибая спины и выдыхая цѣлыя тучи сѣраго, мутнаго пара. Временами, окончательно выбившись изъ силъ, онѣ останавливались, и тогда извозчики принимались ихъ бить ногами и кнутовищемъ, въ животъ и по головѣ, и оглашали угрюмую пустоту дикимъ и мучительнымъ крикомъ…
— Ничего не подѣлаешь, — думалъ Мотька, приближаясь къ камышамъ. — Надо смириться, работать на Кубаша. Онъ все-таки хорошій человѣкъ. Другой обидитъ и никогда не признается, что сдѣлалъ это понапрасну. Вотъ, напримѣръ, мусю Цыпоркесъ: этотъ еще пожаловался бы въ часть и кричалъ бы по всему городу, что я его обокралъ. А Кубашъ вотъ сегодня за цѣлый день заплатитъ… сорокъ копѣекъ… Ну, и славу Богу! Работы, говоритъ, на недѣлю будетъ. Что-жъ, это деньги: заплачу за квартиру и еще полъ-мѣшка картошки куплю… Дѣти совсѣмъ изголодались… Таки спасибо Кубашу, ей-Богу, спасибо…
И, насвистывая отъ удовольствія, Мотька сталъ спускаться къ камышамъ.