Поужинав, инженеры легли отдыхать: Беридзе на нижней полке, Алексей над ним. Силин что-то обтачивал и подгонял на верстаке и выспрашивал у главного инженера новости с фронта. Обрадовать его было нечем, и Силин, не стесняясь, тяжело вздыхал, будто захлебывался.
— Пока работаешь изо всех сил — ничего, — говорил он. — Как остановился, передышку сделал — нехорошо на душе становится, совесть мучает: «Сидишь, сукин сын, а немец к Москве прорывается». Все мои родные на фронт ушли. До стройки я в леспромхозе работал, трактором лес возил. Вызвали однажды — обрадовался: думаю, моему заявлению дали ход, пошлют теперь воевать, сменю трактор на танк. Однако по-другому решили — сюда направили. У меня и жена тракторист, в леспромхозе осталась. Я, товарищ Беридзе, хочу посоветоваться с вами. Алексею Николаевичу я уже говорил. Мысль одна есть, покою не дает.
Ковшов, разомлев от жары, лежал на верхней полке. Лицо его, исхлестанное ветром и снегом, горело. Глазам было больно смотреть, но спать не хотелось. Над утлым домиком, прямо над головой, выла на разные голоса пурга, будто рядом где-то сцепились два огромных зверя, терзая друг друга. Силин возбужденно говорил: у него с женой есть сбережения, люди они молодые и бездетные — надумал он купить на собственные деньги танк и в нем отправиться на фронт, вместе с женой. Здесь, наверное, этого дела не решишь. Что если написать товарищу Сталину?
— Мой совет такой, — отозвался Беридзе, и Алексей по голосу, по особой задушевности и мягкости его понял, что Силин удивил и растрогал Георгия Давыдовича. — Стройку бросать не надо. А танк купите. Это благородная мысль, всякий вам скажет.
Беридзе помолчал, раскуривая трубку — в ней что-то похрустывало.
— Не знаю уж, как вернее, — вздохнул Силин.
— Я вам как товарищ говорю, не как главный инженер, в интересах которого удержать хорошего тракториста. Вдруг товарищ Сталин ответит: неверно вы придумали, нам нужно, чтобы вы строили нефтепровод. Ведь вы же не сомневаетесь, что стройка тоже боевое дело, и каждый строитель — тот же солдат...
Алексей слушал разговор, думая о своем. Издавна, с детства, он любил узнавать новые места и новых людей. Началось это со школьных уроков географии, с книг о путешествиях. Представление о невиданных местах оставалось тогда еще умозрительным, поэтому нереальным. И ему всегда немножко странно было думать, что где-то, скажем, на реке Волге или на реке Адуне, отдельно от него, Алексея Ковшова, кто-то существует, чем-то занят. Потом привелось побывать на Волге, а теперь и на Адуне — и он увидел своими глазами эти новые места, убедился, что и здесь живут люди. Конечно, он не ждал встретить безлюдье. Подтверждалось именно то, что знал он умом, и это приносило удовлетворение. Отныне картина жила в памяти полная красок и звучаний, отныне он знал — там-то живут такие-то люди, они делают то-то. Вот и ушедший рыбак оставил по себе глубокий след в душе, теплое ощущение товарищества. Теперь Алексей знал: на Адуне живет и работает сильный, смелый человек — Карпов Иван Лукич... И комсомолец Махов... И этот тракторист с его передвижным домиком...
Прикрыв воспаленные глаза, Алексей перебирал в уме впечатления последних дней. Адун — огромная русская река — представлялся теперь в живых, осязаемых картинах. Множество людей — каждый со своим лицом, фигурой, голосом и уменьем — заселяли его. Теперь легко было вообразить и прошлое Адуна, и недалекое будущее, хотя бы в прямой связи с нефтепроводом. Побывав на участке Рогова, он воочию представлял себе то, о чем говорил Беридзе, — бесчисленные огни стройки на обоих берегах реки.
Силин, которого мучило бездействие, взял лопату и опять пошел раскидывать снег у входа. Беридзе лежал на спине, закинув руки за голову и подняв лицо так, что борода его стояла торчком. Он удовлетворенно говорил: