— Стой! Стой же, маменька родная! Не видите, начальник строительства нами интересуется! — закричал он на своих подручных, управлявших лошадьми.
Снабженец предложил Батманову «снять пробу». Батманов измерзся и проголодался. Он и не заметил, как съел миску рыбного супу, миску каши и выпил кружку сладкого чаю.
— Хитрый ты! Незаметно накормил обедом, — сказал Батманов, видя довольную усмешку Либермана, и представил себе, как снабженец вечером расскажет об этом, шепчась то с Филимоновым, то с Роговым. — Это хорошо, Либерман, что ты добрее стал. Когда я приехал, совсем ведь не хотел меня кормить. Помнишь? Что, уже забыл? Ладно, и я забуду!.. Обед хорош. Благодарю за себя и за ребят — они тоже довольны будут.
— Рады стараться! — гаркнул Либерман, выпячивая грудь.
— Все насмешничаешь? — укорил его Василий Максимович.— Зачем? Ты же не клоун и не конферансье, чтобы всегда острить и паясничать. — Он достал папиросы, угостил Либермана. — Что семья? Удалось ей выехать из Ленинграда?
— Выехали, только куда — не знаю. Третью неделю не получаю известия от жены, — тень тревоги легла на лицо Либермана.
— Залкинд послал две телеграммы с вызовом их сюда. Потерпи — жена и дочь приедут!..
Обоз стал спускаться с уклона на лед пролива. Копыта лошадей скользили и разъезжались. Вдалеке от берега виднелись на льду рабочие Умары — как темные буковки на сером листе бумаги. Берег острова затягивался плотной пеленой тумана.
— Тише! Тише, маменька родная! — кричал Либерман.
Батманов наблюдал за ним, одобрительно поджав губы: и этот «трудный дядя» был теперь более или менее надежным его помощником. За все время поездки по трассе начальник не упускал Либермана из поля зрения. Либерман заметно переменился. Он был деятелен, ловок и хитер по-прежнему, но теперь ему ближе были интересы стройки, и главное — он, пожалуй, научился понимать, что первейший смысл его работы — это забота о людях.