-- Чего?-- спросилъ дядюшка.
-- Ерунды!
-- Вѣрно-съ. Ерунды!...-- подтвердилъ Перушкинъ.
-- Вы разсуждаете, какъ два того... медвѣдя въ берлогѣ,-- возражалъ дядюшка, махая руками.-- Дальше вотъ этой сальной свѣчки ничего не видите. А вѣдь ты былъ когда-то изъ передовыхъ, Иванъ! Стыдно, братъ!
-- Стыдно вамъ, Иванъ Павлычъ!-- молвилъ лѣсничій, глядя съ укоризной на Ильинскаго.
Между тѣмъ глаза начинали смыкаться. Насъ уложили спать на душистомъ сѣнѣ, въ пустой комнатѣ, а дядюшка помѣстился, съ газетами и журналомъ, въ кануркѣ Жука.
-- Кто это тамъ все ходитъ?-- спросилъ Филя, привставая и протягивая носъ къ кабинету.
-- Отецъ. Онъ страдаетъ безсонницей,-- отвѣчалъ Жукъ,-- а между тѣмъ встаетъ чуть свѣтъ.
-- Чѣмъ дальше въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ,-- проворчалъ Филя, закутываясь въ одѣяло.
На другое утро мы всѣ сошлись за чаемъ. Иванъ Павлычъ что-то диктовалъ, а Жукъ, согнувшись въ три погибели, писалъ въ большой хозяйственной книгѣ.