-- Сеничка, разскажи-ка мнѣ все, какъ было, откровенно!-- упрашивала мама.
Но въ первый разъ за всю жизнь я не былъ съ ней откровененъ. Цѣлуя и обнимая ее, я пытался представить вещи не такими, какими онѣ были на самомъ дѣлѣ, а какъ подсказывало мнѣ какое-то безотчетное чувство дѣтскаго самолюбія.
Передъ дядюшкой, напротивъ того, я излилъ все, что только накопилось въ тайникѣ души за эту длинную недѣлю: оскорбленія, насмѣшки, сомнѣнія, страхи, мечты....
Мы говорили съ глазу на глазъ въ его кабинетѣ. Понятно, что дядюшка не могъ слушать меня хладнокровно; онъ проворно сѣменилъ ножками по комнатѣ, пріостанавливался, дѣлалъ -- и уфъ! и затѣмъ, прищуривъ лукавые глаза, опятъ бѣжалъ и снова возвращался.
-- Знаешь ли, Сенька, твой Жукъ меня очень и очень того.... заинтересовалъ.... Хе, хе, хе!
-- Знаю, дядюшка!... Но еслибъ только отъ былъ добрѣе ко мнѣ.... Ахъ, еслибъ онъ былъ добрѣе!
-- Пуфъ!!
Дядюшка выпустилъ правильное колечко синяго дыма и засмѣялся.
-- Хочешь, чтобъ онъ былъ того?...
-- Хочу!