-- Ну чего ты сердишься? Вѣдь мы увидимся, и подумай, какъ весело будетъ!
-- Счастливица ты, Соня! Тебѣ все смѣшно, все трынъ-трава... Нѣтъ, мы, мужчины, смотримъ на вещи серьезнѣе васъ: мы терпѣть не можемъ перемѣнъ!
Я готовъ былъ совсѣмъ съ нею поссориться, но она вдругъ перестала смѣяться, сняла съ меня шляпку и бережно уложила въ картонку. Затѣмъ, мы сѣли рядкомъ, какъ въ старину, и я не могъ на нее сердиться.
-- Вотъ такъ, Сеня! Ну, теперь скажи, какъ намъ быть?
-- Боюсь я этихъ перемѣнъ, Соня,-- началъ я подъ вліяніемъ тихой грусти,-- за одной непремѣнно другая. Знаешь, есть такое вязанье... кажется, на видъ все прочно, а попробуй, распусти одну только петельку и -- все поѣхало...
-- Еще-бы не знать такое вязанье,-- перебила меня Соня,-- оно называется чулкомъ; вотъ, что твоя няня вяжетъ... Она мнѣ часто жаловалась, что ты охотникъ спускать ея петли... Ха, ха, ха! такъ, или нѣтъ?
На этотъ разъ въ звонкомъ смѣхѣ и я принялъ участіе.
-- Пойми, однако,-- продолжалъ я,-- вѣдь не мнѣ одному скучно будетъ, а и Жуку тоже... Когда, года два тому назадъ, уѣхали вы на время въ деревню, посмотрѣла-бы ты -- какъ онъ огорчился!
-- Огорчился такъ, что никогда и не бывалъ у насъ,-- перебила меня Соня...
-- Ахъ, Соня! точно ты его не знаешь...