Все человеческие победы и неудачи, все причуды северной стихии приписывались здесь некоей «божественной силе». Следовательно, и наш прилет в Койду объяснялся «наказанием, ниспосланным за грехи тяжкие». Честный труд, вечные заботы о прокормлении семьи, постоянная борьба с природой на опасном промысле – все это объявлялось «искуплением за тяжкие грехи».
Немало нелепых прозвищ получил тогда наш самолет: его называли «сатаной», «дьяволом», «огненной птахой». Впору было обидеться за машину, да и… за ее экипаж.
Когда мы с механиком шли по селу, нас сопровождала – правда, на известном расстоянии – большая толпа. Ребятишки стали заговаривать с нами и с робостью спрашивать о самолете.
Я остановился и начал с увлечением рассказывать, как строят самолеты и почему они летают. Вдруг передо мной появилась «божья старушка» – ни дать, ни взять «баба-яга» из детской сказки. Старушенция стукнула о землю деревянной клюкой, потом ткнула ею в меня, будто хотела проколоть, как пикой, и начала исступленную проповедь:
– Слыхано было от дедов, что придет большущий корабль и пролетит над ним птица мерзкая, сатанинская… На шее у той птицы – страшенный дьявол. Наведет он и на зверя мор, и на людей мор, и на землю, и на воду… А из брюха той птицы – струи огненные…
«Э-э, – думаю, – это про выхлопную трубу мотора. «Техническая» старушка, хорошо разбирается».
– Брось, бабка, ругаться. Слетай-ка лучше в небеса. – шутливо предложил бортмеханик. – Главный дьявол прокатит весело.
– Тьфу, окаянный, проклятущий, вот я вам… – отплевываясь, бормотала старуха.
Парнишки захохотали, но бабка так свирепо на них взглянула, что смех замер. Здесь привыкли ни в чем не прекословить старшим. Смеяться над этой бредовой старухой считалось кощунством.