— Генрих, мальчик мой, — сказал он наконец, — поди сюда!
Он взял Генриха за плечи и поставил его между своими коленями.
— Когда-нибудь ты будешь рассказывать это как страшную старую сказку, верно тебе говорю, мальчуган! — сказал он, морща лоб и разглядывая бледное личико сына. — Твои дети тебе не поверят. Ты будешь рассказывать им, что их дедушка целыми днями просиживал дома и никак не мог найти работы. Они будут смеяться и ни за что не поверят. Они скажут: «Вот чепуха! Не может быть, чтобы ты голодал!» Ты увидишь, малыш, — жизнь пойдет совсем по-другому. За это и погибнуть не жалко!
— А почему это нам погибать? — строго спросила матушка Кламм.
— Это я только так говорю, — проворчал папа Кламм, продолжая морщить лоб. Он разглядывал запавшие виски мальчика, где была такая нежная кожа, что сквозь нее виднелись тонкие синие жилки. — Если мы тебя выведем в люди, малыш, — сказал он, — ты увидишь веселую жизнь, ты будешь смеяться так, что стекла будут звенеть.
Матушка Кламм подняла свое угловатое лицо от шитья.
— Почему ты только о нем говоришь? — строго спросила она. — Нам тоже когда-нибудь станет лучше.
Папа Кламм ничего не ответил на это.
— Ступай, Генрих, — сказал он мальчику, — иди на улицу играть. Если уж нечего есть, то хоть воздуху набирайся.
— Я не голоден, отец, — прошептал Генрих и вдруг спрятал лицо на груди у отца. Он сказал это, чтобы утешить отца. На самом деле ему очень хотелось есть.