Из всех русских писателей-прозаиков, писавших такой певучей прозой, это читаешь и часто не поймешь, проза ли это действительно или какие-то особенные стихи. Аксаков мне кажется самым пленительным и радостным. Он покорил мое сердце, когда мне было десять-одиннадцать лет, он и теперь среди всех русских писателей самая большая моя любовь и самая счастливая, потому что он, давая радость своих страниц, никогда не мучает. Он -- как та добрая няня, от которой счастливое детство в своем счастье каждый миг становится еще светлее и еще счастливее. Няня, в которой доброе все: ее лучистые глаза, и морщинки вокруг этих глаз, и воркующий голос, и медленная, степенная походка, и руки, и добрый даже -- ее чепец или платок, а когда няня начнет рассказывать свои замечательные сказки -- слушаешь, не наслушаешься досыта никогда -- она и про страшное рассказывает так, что замрешь, ее слушая, но она никогда своей сказкой не мучает, все кончается хорошо, все -- хорошо.
Если я раскрою наудачу любую книгу Аксакова, -- если я выберу наудачу его живописные, звучные, мерные слова, полнозвучные слова самого красивого в мире языка -- русского, с этим волшебником и весь мир и я сам -- сразу все делается красивым и счастливым. Ковер-Самолет развернулся, и душа радостно летит в просторе. Верное слово доброго волшебника расскажет, как красив любимец русской старины -- белый лебедь, начнет ли он купаться, начнет ли потом охорашиваться, распустит ли крыло по воздуху, как будто длинный косой парус. Расскажет, как сторожевой гусь подает тревогу, а если шум умолк, говорит совсем другим голосом, и вся стая засыпает, -- как горячо любит утку жадный селезень, чья голова и шея точно из зеленого бархата с золотым отливом, -- как, взлетая, срывается с земли стрепет, встрепенется, взлетит и трепещет в воздухе как будто на одном месте, а сам быстро летит вперед, -- как с вышины, недоступной иногда глазу человеческому, падает крик отлетных журавлей, похожий на отдаленные звуки витых медных труб, -- как влюбленный кричит, точно бешеный, с неистовством, с надсадою, коростель, быстро перебегая, так что крик его слышен сразу отовсюду, -- как плавает смелыми кругами в высоте небесной, загадочная птица, копчик, -- как токует в краснолесье глухарь, -- как токует еще Державиным воспетый тетерев, дальним глухим своим голосом давая чувствовать общую гармонию жизни в целой природе, -- как рябчики любят текучую воду, сядут на деревьях над лесной речкой, слушают журчанье, грезят и спят, -- как приятно воркует лесной голубь, вяхирь -- по зорям и по ветру слышно издалека, -- а горлинка, похожая на египетского голубя, с которым охотно понимается, воркует не так глухо и густо, а тише и нежнее, -- как дрозд, большой рябинник, весело закличет чок, чок, чок", -- как звонко поют в зеленых кустах соловьи на берегах Бугуруслана.
Когда ярко горит Солнце -- не только в комнате, но и в душе становится светло. Когда смотришь на лицо, полное настоящей доброты, самому хочется быть добрее, быть добрым. Когда слушаешь песню, невольно и сам запоешь. Когда внимательно читаешь страницу такого высокого художника-поэта, как Аксаков, -- строки его, хотя бы написанные прозой, превращаются в песню, в стих. Я раскрываю Семейную хронику" и вижу слова: ...Освежительная тень, зелень наклонившихся ветвей над рекою, тихий ропот бегущей воды, рыба, мелькающая в ней... наконец обожаемая... его жена, сидящая подле..." В этих простых словах столько внутренней певучести, что немедленно у меня возникают стихи:
Освежительна мгла и зеленая тень
Наклонившихся к влаге ветвей.
В изумрудный покров -- что случилось -- одень.
Полюбив, ни о чем не жалей.
Ведь, быть может, и ты в пустоте бы погиб.
Но природа -- родимая мать.
Хороши в глубине все мелькания рыб.