У каждого читателя есть любимый писатель. У каждого писателя, у каждого поэта как читателя тоже есть любимый писатель. Говоря "писатель", я разумею художника слова, прозаического или поэтического, все равно.
Когда я думаю, кто мой любимый писатель, я чувствую, что их много, любимых, а было в течение жизни еще больше. К скольким чувствует вспоминающая мысль нежность и признательность! Если я попытаюсь восстановить ряд любимых от самого раннего детства, я вспомню так: Народная песня, Народная сказка, Никитин, Пушкин, "Ангел" Лермонтова, "Гадкий утенок" Андерсена, Майн Рид, Аксаков, Гоголь, Тургенев, Некрасов, снова Пушкин, весь Лермонтов, Фет, многократно Фет, Достоевский, Шелли, Эдгар По.
О, я забыл, и скольких! "Фауст" Гёте, "Манфред" Байрона, многие драмы Шекспира, отдельные страницы Библии, финская "Калевала"... Всего не перечтешь. И все это входило в душу, чаровало, притягивало, внушало, сбрасывало с души пелену темноты, много спутывающих пелен. И каждого такого любимого вспоминаешь как ласкового освободителя, как родной голос, идущий в самое сердце сердца.
Но сколько бы я ни пересчитывал имен и книг, я не вижу в этом моем списке имени Льва Толстого. Его имя всегда было окутано в моем восприятии ощущением величия, но до встречи с этим великим человеком я никогда не предполагал, что именно его я буду вспоминать с исключительной нежностью.
Я говорю о своем личном отношении к Льву Толстому и потому не могу не говорить о самом себе. Я пишу сейчас, как писал бы страницу дневника, а в дневнике человек всегда говорит по меньшей мере столько же о себе, сколько о том, о чем он хотел бы говорить. Это уже свойство всех дневников.
Впервые я читал лет двенадцати "Три смерти". Мне было холодно, и самые страшные повести Гоголя не вызывали в моей душе такого толчка отчуждения. Мне показался враждебным самый язык этого писателя. В нем не было ни бешеной тройки степей, ни мягких серебряных разливов тургеневского слова.
Позднее я читал "Детство и отрочество", но мне запомнились не те нежные строки, которых там много, а изумительное описание ненависти. В ненавидимом неприятно и ненавистно все.
Позднее, лет пятнадцати, я с товарищами по гимназии на беззаконном гектографе переписывал "Исповедь" Толстого, но, переписав несколько страниц, отказался от этой работы, ибо мне показалось чуждым то, что я переписывал.
Еще позднее я прочел "Анну Каренину" и испытал мучительный восторг, но восторга меньше, чем мученья, неразрешимого и сомневающегося.
Я считаю, что лучше, чем "Анна Каренина" и "Война и мир", ни в России, ни в Европе не было написано романа. Но сердце мое не хочет возвращаться к этой книге.