Умножить вопли окаянства?
Пусть точные изслѣдователи говорятъ мнѣ, что Крестъ у разныхъ народовъ имѣлъ разное значеніе, былъ символомъ Неба, символомъ четырехъ вѣтровъ, символомъ бога Дождя. Моя душа слишкомъ отравлена странными травами, выросшими подъ тѣнью Креста Христова, и я не могу болѣе смотрѣть на присутствіе Креста въ чуждыхъ памятникахъ безъ особаго, невыразимо многосложнаго ощущенія міровой мистеріи которая, какъ гигантская птица, нависла именно надъ маленькой Палестиной и надъ маленькой Европой, но безмѣрныя крылья которой черныя крылья Мірового Кондора, уходятъ вправо и влѣво, въ прошедшее и будущее -- въ какое неоглядное Прошлое! въ какое непредвидимое Будущее! Здѣсь-ли, въ этой-ли странѣ не быть Кресту средь изваяній, когда онъ свѣтится на самомъ небѣ, надъ здѣшнимъ горизонтомъ? Я помню это единственное впечатлѣніе, когда увидалъ впервые созвѣздіе Южнаго Креста. Только что наступила ночь; былъ темень и звѣзденъ Востокъ; мы плыли, возвращаясь изъ Паленке, по рѣкѣ Усумасинтѣ, по которой въ незапамятной древности, плылъ царь-жрецъ, строитель законовъ и зданій, Вотанъ,-- и вдругъ я почувствовалъ, что вонъ тамъ, за чернотою лѣса, надъ горизонтомъ, къ Востоку, небо совсѣмъ другое, чѣмъ я его знаю. Что за странныя звѣзды вонъ тамъ? Что за странный узоръ, котораго я никогда не видалъ? Да вѣдь это Южный Крестъ! Южный Крестъ, на который, какъ на маякъ, шли съ наступленіемъ весеннихъ дней торговые караваны древнихъ Мексиканцевъ! Южный Крестъ, о которомъ я столько мечталъ, къ которому стремилась моя душа, какъ стремились волхвы къ звѣздѣ Виѳлеемской!-- Каждый вечеръ, съ пріѣзда во Фронтеру, я ходилъ на пристань, и смотрѣлъ на Южный Крестъ. Косвеннымъ узоромъ, какъ крестъ, который незримая рука устремляетъ къ Землѣ, какъ бы благословляя ее имъ, или какъ бы роняя его на нее, этотъ Звѣздный Символъ горитъ надъ Моремъ, низко виситъ надъ Землей, а тамъ высоко, напротивъ, сіяетъ наше языческое Сѣверное Семизвѣздіе, которое неизмѣримо дороже моей душѣ.
12 мая.-- Я ничего не сказалъ тебѣ о царственныхъ руинахъ Хбхо, куда мы ѣздили въ коляскѣ изъ Оахаки на причудливой шестеркѣ, изъ которой два номера -- были клячи, и четыре -- мулы. Доѣхавъ по невозможной дорогѣ до горъ, я долженъ былъ слѣзть и совершить подъемъ пѣшкомъ, руководимый нѣкіимъ старцемъ. Спотыкаясь о камни и смотря сверху внизъ на чудесную долину, озаряемую лучами заходящаго Солнца, я прошелъ не безъ труда версты три, прежде чѣмъ увидѣлъ благородныя развалины. Цари здѣшнихъ странъ умѣли въ древности выбирать мѣста для своихъ созиданій. Изъ своихъ дворцовъ они могли, съ высокихъ горъ, смотрѣть на міръ, лежащій тамъ, внизу, и на восходящее Солнце, и на заходящее Солнце. У входа въ одно изъ разрушенныхъ зданій находится рядъ большихъ каменныхъ плитъ съ барельефами. Что за лики! Всѣ лица различны. Можно подумать, что, образуя свиту для того, кто входилъ въ этотъ дворецъ, они символизировали тотъ фактъ, что владыка этихъ горныхъ зданій былъ царемъ разныхъ народовъ, покорно стоящихъ у входа въ его покои. Одна фигура была совершенно Египетская. Мнѣ казалось, что я вижу мумію великаго Рамзеса-Завоевателя.
Пока мы бродили среди руинъ, взошла Луна, и чужеземецъ, охраняющій ихъ, желая сдѣлать намъ что-нибудь пріятное, а, можетъ быть, не намъ, а себѣ, зажегъ близь этихъ фигуръ сухія травы. Огонь весело побѣжалъ но травамъ и заплясалъ въ оранжевой пляскѣ. "Sacrificio а la Luna?" -- спросилъ я, улыбаясь. "Si, senor",-- отвѣтилъ онъ мнѣ веселымъ голосомъ, и посмотрѣлъ на меня понимающими глазами. "Цвѣты изъ пламени" -- сказалъ я, и снова онъ посмотрѣлъ нечуждымъ взоромъ. Когда я прощался, онъ подарилъ намъ нѣсколько подлинныхъ caritas (небольшія глиняныя маски идольчиковъ). Возвращаясь въ окутанную тьмой Оахаку, я видѣлъ среди деревьевъ летающихъ свѣтляковъ.-- Изъ Оахаки намъ пришлось вернуться въ Пуэблу, и на другой день, въ 6 часовъ утра, мы выѣхали въ Вера-Крусъ по очень красивой Междуокеанской дорогѣ (Ferrocarril Interoceanico). Среди горъ и долинъ, среди лѣсовъ, лужаекъ, и пропастей, дорога вьется причудливымъ узоромъ, и, правда, врядъ-ли гдѣ въ мірѣ можно еще видѣть, что ты ѣдешь долгіе-долгіе часы -- все время имѣя передъ глазами великолѣпныя громады вулкановъ, увѣнчанныхъ снѣгами: на западѣ -- Попокатепетль и Ицтаксигуатль, на сѣверѣ -- Малинче, на востокѣ -- Орисава (самый красивый изъ всѣхъ здѣшнихъ вулкановъ по гармоніи очертаній). Вера-Крусъ этотъ разъ произвела на меня совершенно иное впечатлѣніе. Она частію напоминала мнѣ привлекательную Гавану, частію (какъ это ни странно) Севилью, нашу Севилью, гдѣ мы видѣли съ тобой католическую Semana Santa.
Мы попали въ Вера-Крусъ въ Страстную недѣлю. Было солнечно, весенне, празднично, экзотично. Было много черныхъ. Негритянскія лица нравятся мнѣ очень. Впервые я понялъ ихъ очарованіе въ Гаванѣ, гдѣ много черныхъ. Видѣть Негритянокъ, которыя набожно молятся въ католическомъ храмѣ, падая на колѣни передъ уродливыми куклами Христа и Маріи, это -- зрѣлище совершенно особенное. Я говорю, меня трогаютъ, меня восхищаютъ Негритянскія лица. Они гораздо привлекательнѣе коричневыхъ лицъ Индійцевъ. Въ нихъ нѣтъ этой пасмурной угрюмости, въ нихъ -- дѣтскость, доброта, въ нихъ дремлетъ безудержная чувственная страстность, въ ихъ глазахъ -- завлекающій матовый блескъ. Кромѣ того, Негры нравятся мнѣ какъ точная четкая отдѣленность, какъ несомнѣнная отличность по типу отъ меня, бѣлоликаго. Мой обратный полюсъ.
И та же набережная Вера-Крусъ показалась мнѣ этотъ разъ иной. Шире, красивѣе. Наши чувства мѣняютъ предметы кругомъ. Во мнѣ была весна, въ моей душѣ звенѣли колокола и радостно пѣли цвѣты и цвѣта Дожидаясь отплытія, мы бродили по старымъ улицамъ, по набережной, катались въ лодкѣ по Морю, а Море было синее, свѣтлое, Море смѣялось. Я чувствовалъ, что я ѣду къ новымъ мѣстамъ, къ истинно новымъ мѣстамъ, освященнымъ памятниками таинственнаго Прошлаго. Однако, горе всѣмъ тѣмъ, кто долженъ перемежать созерцаніе здѣшнихъ руинъ -- плаваніемъ на мексиканскихъ пароходахъ. Ты не можешь себѣ представить, что это за ужасъ. Если Русскіе неопрятны, то Испанцы и Итальянцы, какъ ты знаешь, въ этомъ имъ не уступятъ, Мексиканцы же въ этомъ доблестномъ спортѣ несомнѣнно побили рекордъ. Ее я сейчасъ пойду обѣдать къ Китайцамъ, и потому боюсь разсказывать тебѣ о нашихъ испытаніяхъ и нашихъ мужественныхъ и хитроумныхъ способахъ борьбы съ невозможностью. "Нужно беречь наши бѣдные глаза", восклицаетъ герой Мэтерлинка. " Нужно беречь наши вкусовыя возможности, нашу ѣдоспособность", говорю я -- и чувствую пренепріятное щекотаніе въ горлѣ. Я напишу со временемъ особую книгу: "Руководство для злосчастныхъ путешественниковъ, кои пожелаютъ, въ своей непредувѣдомленной неосмотрительности, ѣсть, пить, спать, и мыться -- на Мексиканскомъ пароходѣ (!!!)".
Пріѣздъ во Фронтеру былъ радостью. Это -- маленькое торговое мѣстечко, въ тропическомъ лѣсу. Я впервые услышалъ здѣсь немолчный гулъ голосовъ тысячи цикадъ, которые связаны съ тропиками. Впервые вошелъ въ лѣсъ, состоящій изъ плотной переплетенной стѣны зелени Я вошелъ -- и шелъ среди кустарниковъ мимозъ, банановъ, кокосовыхъ пальмъ, и другихъ непривычныхъ для глаза растеній. Въ полуденный жаркій часъ я видѣлъ здѣсь игуанъ, и цѣлые адскіе сонмы крабовъ на прибрежья; они бѣгаютъ бокомъ, прыгаютъ какъ пауки, прячутся въ норы и выглядываютъ оттуда, потираютъ себя кривыми лапами, совершенные чертята, почесывающіе себя кривыми руками, смотрятъ выпученными своими глазами, и поразительно похожи на человѣкоподобныхъ существъ. По вечерамъ, надъ водой и среди деревьевъ летаютъ свѣтляки. У нихъ электрическій зеленовато-бѣлый свѣтъ, они похожи на падающія звѣзды, но эти земныя звѣзды надаютъ но дугообразной линіи снизу вверхъ, и вдругъ вверху гаснуть,-- необычное впечатлѣніе, къ которому невозможно привыкнуть. Теперь, съ новой Луной, ихъ стало гораздо меньше.
Изъ Фронтеры, по рѣкѣ Усумасинтѣ, мы доѣхали до сквернаго мѣстечка Монтекристо, полтора дня пережидали ливень, который промочилъ даже весь домишко, гдѣ мнѣ, къ прискорбію моему, пришлось ночевать, потомъ совершили мучительнѣйшее путешествіе верхомъ къ руинамъ Паленке. Оно было бы еще мучительнѣе, если бы не мои усиленные разспросы и разузнаванія. Я заподозрилъ Чаверо. Сей ученый мужъ, давшій мнѣ рекомендательныя письма къ разнымъ губернаторамъ Табаско, и Юкатана, наговорилъ мнѣ всякихъ ужасовъ. Сказалъ, что мы должны купить палатку, утварь кухонную, непремѣнно купить револьверъ, ѣхать въ сопровожденіи двухъ rurales (конные вооруженные сельскіе досмотрщики), быть готовыми къ тому, что проводники-индійцы могутъ отъ насъ сбѣжать, и пр. и пр. Сей ученый мужъ, какъ я убѣдился теперь, вовсе не былъ въ руинахъ Паленве, или развѣ что былъ въ нихъ когда-нибудь лѣтъ 30 тому назадъ (и это мало вѣроятно). Я познакомился на пароходѣ, когда мы ѣхали изъ Вера-Крусъ, съ однимъ Норвежцемъ, тотъ познакомилъ меня съ Американскимъ фотографомъ, бывшимъ въ Паленве, и этотъ со смѣхомъ сталъ убѣждать не ѣхать въ Табаско, а, доѣхавъ до Монтекристо, кратчайшимъ путемъ, въ одинъ день, добраться до руинъ верхомъ. Хозяинъ нашего отеля здѣсь оказался какъ разъ изъ Монтекристо, онъ далъ мнѣ письма туда, гораздо болѣе полезныя, чѣмъ воззванія въ Мексиканскимъ генераламъ, преданныя мною забвенію. Здѣсь во Фронтерѣ я встрѣтилъ еще Чикагскаго профессора Стефенса, богослова, знающаго меня со словъ Гарпера (того Американскаго юноши, который бывалъ у меня въ Москвѣ). Богословъ началъ тоже застращивать насъ, и настаивать, чтобы я купилъ пистолетъ. Я сказалъ ему, что предпочитаю быть убитымъ, чѣмъ убить. Богословъ былъ растроганъ. "Но ваша дама", воскликнулъ онъ съ комической мужественностью, "вы не можете допустить, чтобы на вашихъ главахъ убили вашу даму". При одобрительномъ смѣхѣ моей дамы я сообщилъ Американцу, что ей нравится мысль о возможности разбойниковъ и хищныхъ звѣрей. Итакъ, мы пренебрегли всѣми "добрыми совѣтами". Воспользовались лишь однимъ: купили въ дорогу нѣсколько бутылокъ минеральной воды.
До Монтекристо доѣхали на очень медлительномъ пароходѣ, но кони, на которыхъ мы поѣхали въ руинамъ, были медлительнѣе медленности. Подали лошадей въ 6 часовъ утра, но до 8-ми мы не выѣзжали, ибо Е. дали мужское сѣдло, она его отвергла, и два часа по всему Монтекристо (сія столица дураковъ невелика размѣромъ, зато въ ней много осъ, жуковъ, и комаровъ, и пауковъ, и муравьевъ, о, муравьевъ, достойныхъ быть примѣромъ) искали дамскаго сѣдла, наконецъ, нашли -- у дамы-лѣвши, значитъ, и тутъ неудача, приходилось ѣхать какъ-то à-rebours. Собственноручно передѣлавъ сѣдло, поѣхали, и добрые кони ѣхали шагомъ 50 верстъ. О, о, о! Дорога была полна лужъ. Въ каждой лужѣ моя кляча изобличала упорное желаніе пить, а также лечь животомъ въ воду. Будучи наблюдателемъ по профессіи, и прирожденнымъ кавалеристомъ (о чемъ я доселѣ не подозрѣвалъ), я быстро усмотрѣлъ этотъ подлый конскій тикъ, и, вздергивая повода,-- какъ это Петръ дѣлалъ съ Московіей,-- во всю дорогу не позволилъ животинѣ улечься на животъ. Но это напряженное вниманіе, по столь неблагородному поводу, сильно отравило мое удовольствіе отъ поѣздки среди пальмъ, ліанъ, и деревьевъ, украшенныхъ роскошными орхидеями. На одномъ изъ глинистыхъ срывовъ, нашъ проводникъ (совершенно идіотическій юноша, о которомъ я "отечески" заботился всю дорогу) полетѣлъ съ своей лошадью въ barranca (стремнина). Лошадь мы съ трудомъ подняли. Никто не пострадалъ, кромѣ нашего чемоданчика, на которомъ образовалась дыра. Я нашелъ спускъ гораздо болѣе удобный, и мы спустились вполнѣ благополучно. У руинъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ приходилось прорубать дорогу среди сплетенныхъ вѣтвей. Въ одномъ мѣстѣ я спросилъ Б., помнитъ ли она тотъ офортъ Гойи, гдѣ люди возятъ ословъ. Получивъ утвердительный отвѣтъ, я сказалъ, что мы сейчасъ, съ своими заботами о лошадяхъ, какъ разъ въ такомъ положеніи. Увы, я не зналъ, что я не острю, а говорю точную правду! Черезъ двѣ минуты подъемъ сдѣлался такъ труденъ, что пришлось слѣзть, и вести лошадей за повода, по камнямъ, ступая черезъ сваленные стволы деревьевъ. Перекинувъ веревку черезъ плечо, дрожа отъ напряженія, и обливаясь потомъ, я тащилъ упрямую пугливую скотину, не имѣвшую ни малѣйшаго желанія восходить въ разрушеннымъ святилищамъ Майевъ. Тутъ я вдвойнѣ и втройнѣ понялъ знакомое мнѣ чувство: я понялъ, какъ тяжко, будучи человѣкомъ и поэтомъ, влачить на своей спинѣ скотовъ.
Наконецъ, у цѣли! Холодныя брызги ключа, хоть сколько-нибудь освѣжающая тѣнь, и святыня руинъ! Я напишу тебѣ о своихъ впечатлѣніяхъ о Паленве, когда увижу родственные,-- но, какъ кажется, болѣе поздней эпохи,-- памятники Юкатана, руины Уксмаль и Чиченъ-Итц и, столь прославленныя работами Лё-Плёнжона. Мнѣ было больно видѣть, въ какомъ небреженіи находятся эти священные останки минувшаго. Я одинъ изъ немногихъ Европейцевъ (очень немногихъ), которые имѣли энергію и возможность ихъ увидѣть воочію. Кто знаетъ, будутъ-ли еще существовать эти величественные барельефы черезъ какіе-нибудь 15-- 20 лѣтъ. Они покрываются мохомъ и плѣсенью, они быстро разрушаются. А между тѣмъ въ гіероглифическихъ пластинкахъ дворцовъ Паленке скрываются какія-то дивныя строки, узорныя надписи Майевъ, ихъ такъ немного теперь въ мірѣ! Я непремѣнно возьму, какъ эпиграфъ, для одной изъ своихъ будущихъ поэмъ, слова царицы Майевъ, изваянныя древнимъ скульпторомъ Паленке. "О, ты, который позднѣе явишь здѣсь свое лицо! если твой умъ разумѣетъ, ты спросишь, кто мы.-- Кто мы? А! зарю спроси, спроси лѣсъ, волну спроси, спроси бурю, Океанъ спроси, спроси любовь! Спроси землю, землю страданья и землю любимую! Кто мы? А? Мы -- земля!" Это она хе, невѣдомая и прекрасная, которая сказала, что она хочетъ быть красивой, хотя ея красота -- кто знаетъ?-- быть можетъ, будетъ причиной слезъ, эта таинственная царица, велѣла изваять слова: "Я -- отдаленный голосъ Жизни, я -- всемогущая Жизнь!" 23 мая. Мерида.-- Вынужденное ожиданіе парохода, въ попутныхъ мѣстечкахъ. Рѣчные пароходы нагружаютъ пассажировъ и нагружаютъ бревна и скотъ. Послѣдній грузъ болѣе доходный и вѣрный, а потому да умалится слава человѣковъ и да умножится вниманіе къ скотамъ. Мы пріѣзжаемъ въ какую-нибудь Хонуту или Коатцакоалькосъ, тамъ есть деревья съ цвѣтами, и есть вкусные плоды мамэй. Пріятно. Но мы ждемъ часъ, два, три. Почему? Нужно нагрузить десять быковъ. Когда же? "Quién sabe?" звучитъ вопросъ-отвѣтъ. Совершенно Русское: "А хто-жь его знаетъ?" Это чудовищное "Quién sabe" Мексиканцы произносятъ съ преглупой улыбкой и пренагло смотрятъ при этомъ прямо въ глаза. "Quién sabe!" восклицаетъ взбѣшенный Европеецъ. "Что же, быть можетъ, завтра?" Онъ спрашиваетъ съ насмѣшкой, но ему невозмутимо отвѣчаютъ: "Быть можетъ. Вѣроятно, завтра". И мы дѣйствительно стоимъ и ждемъ 12 часовъ, а потомъ чуть не столько же времени нагружаемъ десять toros, которые ревутъ, мычатъ, убѣгаютъ, и отнюдь не являютъ желанія отправиться въ ближайшій городокъ, гдѣ трусливые тореадоры будутъ упражняться надъ ними въ торомахіи. къ удовольствію тупоумной публики. "А, чччоррртъ васъ дери!" произношу я скрежеща зубами, "завтра я уже долженъ былъ быть на руинахъ". Проклятія я произношу сперва по-Русски, потомъ со вкусомъ, con mucho gusto, перевожу ихъ на Испанскій языкъ. Но меня не понимаютъ. Я въ въ странѣ, гдѣ не торопятся. Кстати, вѣдь это первая фраза, которой меня привѣтствовали въ Мексикѣ. Когда мы прибыли въ Вера Крусъ (какъ это было уже давно!), и въ первомъ же отелѣ я началъ нетерпѣливо о чемъ-то разспрашивать, хозяинъ заботливо освѣдомился: "Вы изъ Европы?* И послѣ моего утвердительнаго отвѣта дружелюбно посовѣтовалъ: "Такъ запомните же: вы въ странѣ, гдѣ нельзя торопиться".