Ты смотришь такъ нѣжно, ты манишь, любя,
И вся ты полна красоты."
На меня глядѣлъ прекрасный ликъ Египетски-Еврейскаго типа. Тонкія черты, живые глубокіе глаза, не живые, но полные жизни, красивый носъ съ выразительно-четкими ноздрями, и губы, которыя умѣли и умѣютъ -- молча говорить. Головной уборъ -- какъ будто нашей боярыни, головной уборъ -- какъ будто Византійскій, и легкія подвѣски упадали съ него. Мнѣ казалось, что это лицо жило. Въ немъ была какая-то мысль и чувство. Я исполнился колебанья и смущенья. Я не могъ такъ уйти отъ него, какъ уходятъ отъ мертвой картины и каменной статуи. Съ ощущеньемъ несказаннымъ я приблизилъ свои губы къ этому лицу, и странное чувство освѣжительной прохлады возникло въ душѣ, когда эти изваянныя губы, принявъ мой поцѣлуй, волшебно отвѣтили на него.
13 іюня. Когда мы собрались поѣхать на руины Чиченъ-Итцй, прославленныя Стифенсономъ ("Incidents of travel in Yucatan") еще въ тѣ времена, когда нашъ Гоголь создавалъ мучительные лики Русскихъ человѣковъ, и еще болѣе прославленные Лё-Плёнжономъ, откопавшимъ тамъ статую Царевича-Тигра ("Queen Moo and the Egyptian Sphinx"), я опять отправился къ Юкатанскому губернатору, и онъ далъ мнѣ рекомендательное письмо къ Presidente Municipal селенія Дцитасъ, находящагося верстахъ въ тридцати отъ руинъ {Кромѣ того, губернаторъ телеграфировалъ ему о моемъ пріѣздѣ.}. Я не вполнѣ неумѣстно припомнилъ имя Гоголя, ибо мой пріѣздъ въ это благословенное селеніе и разговоры съ человѣками, его населяющими, мнѣ непобѣдимо напоминали "Ревизора". На станцію, предшествующую Дцитасъ, былъ посланъ Индійскій юноша, представитель сельской полиціи, чтобы разыскать насъ среди пассажировъ, весьма немногочисленныхъ, и чтобы мы какъ-нибудь не проѣхали мимо. Онъ безошибочно узналъ насъ среди публики, и, когда мы подъѣзжали къ станціи Дцитасъ, мы увидѣли толстаго муниципальнаго представителя (на видъ -- не то нашъ подрядчикъ, не то волостной старшина), который, запыхавшись, спѣшилъ къ намъ навстрѣчу, а юный представитель Индійскаго порядка съ площадки радостно показывалъ ему на насъ: тезаръ, дескать, доѣхалъ благополучно. Этотъ президентъ села былъ въ откровенно распахнутой блузѣ и въ сандаліяхъ. Плутоватые глаза его не очень были способны прямо глядѣть {Очень было трогательно, когда я уѣзжалъ и мы прощались. Онъ склонился къ моему плечу и пролепеталъ: "Скажите, пожалуйста, губернатору, что селеніе по ночамъ освѣщено".}. Являя живой гротескъ, онъ повелъ насъ среди лужъ и мимо цвѣтущихъ деревьевъ, въ "колоніальную" лавку селенья, при коей была зала, а въ залѣ насъ ждалъ обѣдъ. Пока мы сидѣли и ѣли, въ лавкѣ собралась толпа и глазѣла на насъ, какъ мы ѣдимъ и что мы пьемъ, ѣхать въ этотъ вечеръ на руины было уже поздно. И насъ повели ночевать -- въ сельскую школу! Отелей, правда, въ этомъ селеніи нѣтъ. Итакъ, я испыталъ неожиданное удовольствіе ночевать въ Индійской школѣ, и мой гамакъ висѣлъ въ классной, какъ разъ передъ черной доской, на которой мѣломъ были написаны изреченія: "El maestro es muy delicado", "Ama à su projimo como à si mismo", и тому подобное. Насчетъ возможности любить своего ближняго, какъ самого себя, я очень сомнѣвался, но что учитель очень деликатенъ, это я тотчасъ увидалъ по рѣдкой въ сихъ странахъ чистотѣ помѣщенія. Утромъ, въ семь часовъ, мальчишки, жаждущіе образованія, лишили насъ возможности дальнѣйшаго злоупотребленія храмомъ грамоты. Мы поѣхали на чудовищно-лѣнивыхъ мулахъ и по дорогѣ совершенно изумительной въ смыслѣ обилія каменныхъ препонъ. Зато справа и слѣва была сплошная стѣна зелени, и множество деревьевъ были покрыты несчетными цвѣтами, лиловыми, голубыми, красными, желтыми, и бѣлыми. Особенно красиво было дерево, которое зовется здѣсь Майскимъ цвѣтомъ. Бѣлые цвѣты, цѣлымъ множествомъ, похожіе на олеандры, съ освѣжительнымъ запахомъ нашихъ болотныхъ цвѣтовъ. Когда я сорвалъ вѣтку, мои пальцы покрылись бѣлой сладковатой и липкой жидкостью. Бѣлая кровь Майскаго цвѣта.
Мы пріѣхали въ очаровательную усадьбу, принадлежащую Американскому консулу, археологу, Эдуарду Томпсону, который разъ навсегда отдалъ своему управляющему приказаніе, чтобы онъ радушно и безвозмездно принималъ чужестранныхъ гостей, которые пріѣдутъ посѣтить руины Чиченъ-Итца. Какъ радостно было видѣть эти сѣдыя руины прямо изъ оконъ нашихъ комнатъ! А подъ самыми окнами были клумбы, зеленѣлъ и пестрѣлъ красивый садъ. Успокоительная тишина, радость достиженья, безоблачное небо надъ нами, безоблачность безпечности въ душѣ. И въ довершеніе привѣтливаго ощущенья, въ столовой мы нашли полку съ книгами, Англійскими и Французскими. Неизбѣжныя дешевенькія изданія "Гамлета" и "Лира", запыленные томики стихотвореній Кольриджа и Бёриса, цѣлый рядъ книгъ по естественнымъ наукамъ, и -- о, радость!-- книги нашихъ любимцевъ, Лё-Плёнжона и Брассэра де-Бурбура. Это было совсѣмъ какъ въ сказкѣ. Точно добрый духъ о насъ позаботился. Точно насъ здѣсь ждали, и вотъ мы бродили по этимъ комнатамъ, въ этомъ саду, гдѣ такъ нѣжны краски, а тамъ дальше они, они, руины Чиченъ-Итц а!
Ты помнишь, какъ однажды, въ первое наше путешествіе, мы блуждали около Charing-Cross-отеля, въ Лондонѣ, и случайно остановились у Теософскаго магазина? Я, помню, купилъ тогда "The Voice of the Silence" Блаватской, и взялъ каталогъ теософскихъ книгъ. Эти двѣ маленькія книжечки, изъ которыхъ вторая была добрымъ путеводителемъ, сыграли большую роль въ моей жизни. Прекрасная, какъ драгоцѣнный камень, книжка "The Voice of the Silence" была утренней звѣздой моего внутренняго разсвѣта. Она ввела. меня въ новый міръ. А по этому, некрасивому на видъ, каталогу я пріобрѣлъ цѣлый рядъ драгоцѣнныхъ книгъ, съ которыми я провелъ столько радостныхъ и просвѣтленныхъ часовъ за послѣдніе годы. Между этими книгами была и книга Augustus le Plongeon, "Queen Moo and the Egyptian Sphinx", безъ которой я, быть можетъ, никогда бы такъ не увлекся мыслью увидѣть неразгаданныя руины Майевъ, возникшія подъ созвѣздіемъ Южнаго Креста.
Я ихъ видѣлъ, я ихъ знаю.
Не мнѣ сказать о нихъ рѣшающее слово. Но я знаю, что недалеко время, когда это слово будетъ сказано, и красочная радуга угаданій, возникнувъ надъ погибшей Атлантидой, соединитъ въ одну картину Майскія развалины, Египетскія пирамиды, Индусскіе храмы, и Океанійскія легенды. Наше дѣтское Европейское лѣтосчисленіе уступитъ мѣсто иному масштабу, временнымъ рубежамъ, настолько же превышающимъ наши устарѣвшія мѣрила, насколько полетъ кондора превышаетъ перепархиванія домашнихъ птицъ. И мы научимся тогда смотрѣть на луга и долины не съ высоты маленькаго Монблана, уже затоптаннаго глупыми путешественниками, а съ вулканическихъ высотъ гигантскаго Чимборасо, подъ снѣжной громадой котораго Перуанцы воздвигали золотые храмы Солнцу и серебряные -- Лунѣ.
13 іюня.-- Когда смотришь на храмы и дворцы, воздвигавшіеся въ этихъ солнечныхъ странахъ, первое, что поражаетъ, это именно любовь строителей къ Солнцу и Небу, ихъ открытость передъ ликомъ Природы, ихъ любовь къ высотѣ, къ царской широтѣ горизонта. Игнатій Лойола, указывая вѣрному католику путь для спасенія, "путь истинно "достойный Бога и меня", какъ говоритъ онъ, подчеркиваетъ необходимость смотрѣть на все "como de lejos ydesde un sitio elevado" ("какъ бы издали и съ мѣста возвышеннаго"). Онъ говорить, что нужно для этого понять, какъ первоистину, что "Dios y yo, ahora no hay mas en el mundo". ("Богъ и я, и теперь никого нѣтъ больше въ мірѣ"). Никого и ничего, кромѣ человѣческаго сознанія и Мірового молчанія, съ которымъ это человѣческое "я" встало лицомъ къ лицу. Тогда открывается безмѣрность истиннаго познанія и тогда возможно "мег у poseer а Dios" ("видѣть Бога и обладать имъ"). Итакъ -- "fuge, tace, qniesce". ("Бѣги, молчи, спокойнымъ будь"). Уйти, молчать, быть тихимъ съ тишиной.
Древнимъ Тольтекамъ, Строителямъ, древнимъ Майямъ, Сынамъ Земли, были близки эти слова и мысли позднѣйшаго экстатика благоговѣйныхъ созерцаній. Они смотрѣли на высоту и на отъединенность отъ низкихъ будней какъ на необходимую ступень къ соединенію съ Запредѣльнымъ, какъ на первое условіе познавательной молитвенности. Съ высоты Майскихъ Пирамидъ легко было глядѣть на міръ спокойно и гордо, не покореннымъ рабомъ, а повелителемъ. Въ величественныхъ Майскихъ монастыряхъ, гдѣ Дѣвы Солнца, инокини Верховнаго Свѣтила, поддерживали вѣчный огонь, въ сознаніи возникали ослѣпительно-яркія мысли, и смуглымъ дѣвушкамъ, окутаннымъ золотыми сіяніями сновидѣній, открывалось во снѣ многое, что можетъ возникать лишь далеко отъ топотовъ повседневной суеты и высоко надъ плоской дѣловитостью загроможденныхъ базаровъ.