"-- Милая Фелиситэ, завтра вечеромъ я ѣду съ Конти въ Италію. Попросите его сдѣлать всѣ нужныя приготовленія и быть здѣсь съ каретой и паспортомъ.
"Затѣмъ она уѣхала въ сопровожденіи мужа. Всякая сильная страсть жаждетъ свободы. Беатриса цѣлый годъ терзалась тѣмъ, что такъ рѣдко и съ такими затрудненіями видалась съ Женнаро, съ которымъ считала себя связанной навсегда. Поэтому я ничему не удивлялась. Будь на ея мѣстѣ я съ моимъ характеромъ, я поступила бы точно также. Она рѣшилась на огласку, не будучи въ состояніи вынести, что мужъ совершенно невольно пошелъ на перекоръ ея планамъ. Она предотвратила несчастье еще большимъ несчастьемъ. Конти былъ такъ счастливъ, что привелъ меня въ отчаянье: его тщеславіе было польщено.
"-- Вотъ это называется быть любимымъ!-- восклицалъ онъ среди взрывовъ восторга.-- Много-ли найдется женщинъ, готовыхъ пожертвовать своей жизнью, состояніемъ, уваженіемъ общества!
"-- Да, она васъ любитъ,-- сказала я ему,-- а вы ее не любите.
"Онъ пришелъ въ бѣшенство и сдѣлалъ мнѣ сцену: принялся ораторствовать, ссориться со мной; описывалъ свое чувство къ ней и увѣрялъ, что онъ никогда не считалъ себя способнымъ на такую сильную любовь. Я стояла на своемъ, но ссудила его деньгами на путешествіе, застигнувшее его врасплохъ. Беатриса оставила Рошефильду письмо и на другой день вечеромъ уѣхала въ Италію. Тамъ она оставалась два года, нѣсколько разъ писала мнѣ самыя очаровательныя дружескія письма: бѣдное дитя привязалось ко мнѣ, единственной женщинѣ, которая поняла ее. Она увѣряла, что обожаетъ меня. Нуждаясь въ деньгахъ, Женнаро написалъ оперу, не находя въ Италіи той матеріальной поддержки, какую видятъ композиторы въ Парижѣ. Вотъ письмо Беатрисы, вы съумѣете понять его теперь, если только въ ваши года можно браться судить о серьезныхъ дѣлахъ,-- сказала она, протягивая ему письмо.
Въ эту минуту вошелъ Клодъ Виньонъ. И Калистъ, и Фелиситэ, пораженные его неожиданнымъ появленіемъ, на минуту замолкли: она отъ удивленія, онъ -- отъ смутной тревоги. Огромный, высокій лобъ этого молодого человѣка, уже лысаго въ тридцать семь лѣтъ, казалось, заволокли грозныя тучи. Рѣшительный, умный ротъ выражалъ холодную иронію. У Клода Виньона былъ очень внушительный видъ, несмотря на рано увядшее лицо съ багровымъ цвѣтомъ кожи: прежде оно было рѣдкой красоты. Въ возрастѣ отъ восемнадцати до двадцати пяти лѣтъ онъ нѣсколько напоминалъ божественнаго Рафаэля, но съ годами носъ его, черта, которая всего легче мѣняется, заострился, лицо, благодаря невѣдомому внутреннему процессу, огрубѣло, контуры сдѣлались слишкомъ аляповаты, кожа приняла свинцовый оттѣнокъ, все лицо казалось сильно утомленнымъ; причина этого утомленія была неизвѣстна -- можетъ бытъ, оно было плодомъ горькаго одиночества или злоупотребленія умственнымъ трудомъ. Онъ ежеминутно анализируетъ чужія мысли, безъ всякой цѣли и системы, и остріе его критики все разрушаетъ, никогда ничего не создавая. Поэтому и утомленіе его не усталость архитектора, а просто рабочаго. Глаза, блѣдно-голубые, были когда-то очень блестящими, а теперь померкли отъ скрытаго горя, потускнѣли отъ мрачной печали. Кутежи провели подъ глазами черные круги; виски потеряли свѣжесть; подбородокъ, очень изящной формы, сталъ двойнымъ и потерялъ свое благородное очертаніе. Голосъ, довольно глухой отъ природы, сталъ еще слабѣе; хотя онъ и не пропалъ совсѣмъ и не сталъ хриплымъ, но представляетъ нѣчто среднее между однимъ и другимъ. Подъ безстрастнымъ выраженіемъ этого красиваго лица, подъ пристальнымъ взоромъ скрывается его полная нерѣшительность и слабость характера, которую выдаетъ умная и насмѣшливая улыбка. Слабость эта касается дѣйствій, а не ума; лобъ его говоритъ объ его энциклопедическомъ умѣ; о томъ же говоритъ все его лицо, дѣтское и мужественное въ одно и то же время. Странность его характера проявляется еще въ одной подробности: онъ высокаго роста, но уже немного согнулся, какъ всѣ люди, живущіе въ области мышленія. Такіе большіе, длинные люди никогда не отличаются ни энергіей, ни творческой дѣятельностью. Карлъ Великій, Нарзесъ, Велизарій и Константинъ представляютъ рѣзкія исключенія изъ этого правила. Клодъ Виньонъ вообще очень загадочная личность. Во-первыхъ, онъ и простъ, и хитеръ одновременно. Хотя онъ, точно куртизанка, способенъ предаваться всякимъ излишествамъ, по способность мыслить никогда не покидаетъ его. Люди съ такимъ направленіемъ умственнаго развитія, при всемъ своемъ талантѣ критически разбирать искусство, науку, литературу, политику, не способны заботиться объ условіяхъ своей жизни. Клодъ вѣчно погруженъ въ царство мысли и относится къ своей внѣшности съ безпечностью Діогена. Довольствуясь тѣмъ, что онъ все постигаетъ, онъ презрительно относится въ матеріальнымъ вещамъ; но едва только онъ собирается создать что-нибудь, какъ его начинаетъ обуревать сомнѣніе, онъ, не замѣчая красотъ, видитъ одни препятствія и только раздумываетъ, какъ бы приступить къ дѣлу, такъ что въ результатѣ не двинетъ пальцемъ. Онъ своего рода турокъ; его умъ находится въ полу-дремотѣ отъ вѣчныхъ мечтаній; критика -- его опіумъ; гаремъ уже написанныхъ другими книгъ внушилъ ему отвращеніе къ собственному творчеству. Будучи совершенно равнодушенъ какъ къ важнымъ, такъ и къ ничтожнымъ вещамъ, онъ, благодаря вѣсу мозга, неминуемо долженъ предаться разгулу, чтобы хотя на нѣсколько мгновеній отрѣшиться отъ рокового тяготѣнія своего всемогущаго анализа. Онъ слишкомъ поглощенъ внутреннимъ, умственнымъ міромъ, поэтому понятно, что Камиль Мопенъ такъ стремилась вернуть его на прямую дорогу. Эта задача имѣла свою прелесть. Клодъ Виньонъ считалъ себя политикомъ, такимъ же великимъ, какимъ онъ былъ, какъ писатель. Но этотъ маленькій Маккіавели въ душѣ смѣялся надъ честолюбцами: зная свои силы, онъ инстинктивно строилъ свое будущее, соображаясь съ своими способностями; онъ сознаетъ свою мощь, замѣчаетъ препятствія, видитъ глупость выскочекъ, иногда пугается, иногда испытываетъ чувство отвращенія, и, ни за что не принимаясь, спокойно слѣдитъ за теченіемъ времени. Какъ и Степанъ Лусто, фельетонистъ, какъ и Натанъ, знаменитый драматическій писатель, какъ и Блонде, тоже журналистъ, онъ вышелъ изъ буржуазной среды, подобно большинству нашихъ великихъ писателей.
-- Какъ вы прошли?-- спросила мадемуазель де-Тушъ, краснѣя отъ удовольствія и неожиданности.
-- Черезъ дверь,-- сухо отвѣчалъ Клодъ Виньонъ.
-- Но,-- воскликнула она, пожимая плечами, -- я отлично знаю, что вы не изъ тѣхъ людей, которые входятъ черезъ окно.
-- Такой способъ вхожденія своего рода почетный орденъ для любимой женщины.