-- Я думал о тебе, я говорил себе, что на моем месте многие мужчины пожелали бы полной, беззаветной любви. Ведь такова твоя любовь, не правда ли?
-- Да, -- сказала она.
-- И я оставляю тебя чистою, без угрызений совести, -- продолжал он, обнимая ее за талию, и, уже не беспокоясь о том, что их могут увидеть, прижал к себе, чтобы поцеловать в лоб. -- Я мог увлечь тебя в пропасть -- и не сделал этого. Ты во всей своей славе, незапятнанная, останешься на ее краю. Но мне несносна одна мысль...
-- Какая?
-- Ты будешь меня презирать. Она ему ответила чудесной улыбкой.
-- Да, ты никогда не поверишь, что я любил тебя свято; меня станут поносить потом, я знаю. Женщины не представляют себе, что, увязая в трясине, мы поднимаем глаза к небесам, безраздельно поклоняясь своей Марии. Они примешивают к этой святой любви мелкие вопросы, они не понимают, что люди высокого ума и глубоко поэтического склада умеют подняться душой над чувственными утехами, сберечь ее для некоего возвышенного служения. Между тем у нас. Мари, культ идеала всегда более пылок, чем у вас: мы находим этот идеал в женщине, которая даже и не ищет его в нас.
-- К чему эта импровизация? -- спросила она насмешливым тоном уверенной в себе женщины.
-- Я покидаю Францию, почему и как -- завтра узнаешь из письма, которое тебе принесет мой слуга. Прощай, Мари.
Рауль в неистовом порыве прижал к сердцу графиню и вышел, оставив ее в мучительной растерянности.
-- Что с вами, дорогая? -- спросила маркиза д'Эспар, придя за нею. -- Что сказал вам господин Натан? Он покинул нас с таким мелодраматическим видом. Вы, быть может, не в меру благоразумны или слишком неразумны?