При концѣ недѣли изъ всѣхъ пятнадцати воспитанницъ Г. Сервеня оставалась только одна которая не видала Людовика сквозь щель перегородки. Это была Лора, та молоденькая и миленькая дѣвочка, бѣдная и прилѣжная, которая, по инстинкту слабости, любила истинно Джиневру и все продолжала защищать ее. Дѣвица Планта уговаривала Лору остаться на лѣстницѣ при отпускѣ, чтобы доказать ей связь Джиневры и прекраснаго молодаго человѣка, заставъ ихъ вмѣстѣ; но Лора отказалась унизить себя до шпіонства, котораго не могло никакъ оправдать любопытство: почему сдѣлалась сама предметомъ всеобщаго осужденія.
Между тѣмъ Графъ де Монсбрень наименовать былъ Перомъ Франціи; и его глупая дочь сочла унизительнымъ для своего новаго достоинства ходить въ мастерскую художника -- и особенно художника, коего мнѣнія ознаменованы были печатію патріотизма, или Бонапартизма, что, въ тогдашнее время, значило одно и то же. И такъ она перестала приходить къ Г. Сервеню, который, съ своей стороны, вѣжливо отказался ходить къ ней на домъ. Сама она легко забыла Джиневру: но зло, ею посѣянное, должно было принесть свои плоды.
Въ самомъ дѣлѣ, мало по малу -- либо случайно, либо изъ удовольствія поболтать, либо по притворной совѣстливости, -- всѣ прочія дѣвушки увѣдомили своихъ матерей о чудномъ приключеніи, которое произходило въ мастерской. Это произвело общую тревогу въ семействахъ. Въ одинъ день дѣвица Планта не явилась; въ слѣдующій урокъ не стало другой дѣвушки. Наконецъ три или четыре, которыя оставались послѣдними, ушли и не возвратились.
Мастерская опустѣла. Джиневра и Лора, ея маленькая подруга, въ продолженіе двухъ или трехъ дней, оставались единственными обитательницами этой обширной пустыни. Италіянка совсѣмъ не примѣчала одиночества, въ коемъ она находилась, и даже не спрашивала о причинахъ отсутствія подругъ своихъ. Придумавъ не за долго предъ тѣмъ средства имѣть таинственныя сношенія съ Людовикомъ, она жила въ мастерской какъ въ сладкомъ убѣжищѣ, одна посреди свѣта. Не думая ни о чемъ, кромѣ молодаго офицера и опасностей, его окружающихъ.
Эта дѣвушка, пламенная энтузіастка благородныхъ характеровъ, проповѣдывала Людовику, чтобы онъ покорился Королевской власти; но Людовикъ не хотѣлъ выходить изъ своего убѣжища. Если страсти родятся и зрѣютъ только подъ вліяніемъ необыкновенныхъ и романическихъ обстоятельствъ, то можно сказать, что обстоятельства никогда не стекались такъ дружно для сопряженія двухъ существъ однимъ чувствомъ. Дружба Джиневры къ Людовику и Людовика къ Джиневрѣ въ одинъ мѣсяцъ сдѣлала болѣе успѣховъ, чѣмъ дружба гостиныхъ въ цѣлые десять лѣтъ. Несчастіе есть оселокъ характеровъ; и такъ Джиневра могла легко узнать и оцѣнить Людовика. Они вскорѣ почувствовали взаимное уваженіе другъ къ другу. Джиневра, которая была нѣсколько постарше Людовика, находила неизъяснимое наслажденіе въ привязанности юноши столь благороднаго, столь испытаннаго уже судьбою и соединявшаго съ опытностію тридцатилѣтняго мужа всѣ прелести цвѣтущей молодости. Съ своей стороны, Людовикъ чувствовалъ невыразимое удовольствіе отъ покровительства, которое онъ позволялъ себѣ принимать отъ двадцати-пятилѣтней дѣвушки. Чувство сіе возбуждало въ немъ какую-то неизъяснимую гордость. Это было уже признакомъ любви. Но соединеніе силы и слабости, нѣжности и гордости, имѣло въ Джиневрѣ непреодолимыя прелести, и Людовикъ былъ совершенно покоренъ ими. Они любили уже такъ глубоко другъ друга, что не имѣли нужды ни доказывать, ни оспоривать это другъ предъ другомъ. Тончайшая разборчивость и очаровательная симпатія составляли душу ихъ сладостнаго существованія.
Въ одинъ день, подъ вечеръ, Джиневра услышала вожделѣнный знакъ. Людовикъ шорошилъ булавкою по панелямъ, такъ что шумъ, производимый имъ, былъ не сильнѣе шума паука, сбирающагося раскидывать свою сѣть. Италіанка бросила взглядъ на мастерскую и, не видя маленькой Лоры, отвѣчала на знакъ. Людовикъ отворилъ дверь, но, взглянувши въ глубину мастерской, примѣтилъ скромную дѣвочку и затворилъ дверь въ ту же минуту. Джиневра удивленная встала; она увидѣла Лору и тотчасъ подошла къ ней:
-- "Ты остаешься слишкомъ поздно. Ангелъ мой!" сказала она ей. "Эта голова, мнѣ кажется, ужь совсѣмъ кончена. Стоитъ только бросить отсвѣтъ на этотъ локонъ."
"Вы бы очень одолжили меня" -- отвѣчала Лора, смущеннымъ голосомъ -- "если бъ поправили мнѣ эту копію. По крайней мѣрѣ, это осталось бы мнѣ на память..."
-- "Очень хорошо!" сказала Джиневра, надѣясь такимъ образомъ проводить ее поскорѣе. "Я думаю" -- продолжала она, водя слегка кистью -- "что тебѣ не близко ходить въ мастерскую?"
"Ахъ! Джиневра! я оставляю ее!" вскричала заплакавъ дѣвочка: "и навсегда. Это восклицаніе, исполненное унынія, не поразило теперь Италіянку такъ, какъ бы то случилось за мѣсяцъ прежде.