Бартоломео сжалъ кулаки, и, ударивъ ими объ мраморный каминъ, сказалъ въ полголоса: "а! мы въ Парижѣ", потомъ замолчалъ, сложилъ на крестъ руки, опустилъ голову на грудь и не говорилъ болѣе ни одного слова во весь вечеръ. Джиневра показывала удивительное хладнокровіе. Она сѣла за фортепіано, пѣла, играла очаровательныя фантазіи съ такою непринужденностью, съ такимъ чувствомъ, которыя означали совершенную свободу мыслей, и такимъ образомъ торжествовала. надъ о ищемъ, коего чело, по видимому, не смягчалось.
Старикъ съ горестью чувствовалъ эту нѣмую обиду; онъ пожиналъ въ эту минуту горькіе плоды воспитанія, даннаго имъ дочери. Почтеніе есть оплотъ, защищающій какъ родителей, такъ и дѣтей: первыхъ избавляетъ онъ отъ горестей, вторыхъ отъ угрызеній совѣсти.
На другой день Джиневра въ обыкновенное время собралась идти въ мастерскую, она нашла ворота запертыми.
Бартоломео запретилъ выпускать дочь свою. Джиневра скоро нашла средство увѣдомить Людовика о строгости, которой она была жертвою.
Служанка, не умѣвшая читать, доставила молодому офицеру письмо Джиневры. Въ теченіе пяти дней любовники переписывались, употребляя на то разныя хитрости. Отецъ рѣдко говорилъ съ дочерью. Оба хранили во глубинѣ сердецъ сѣмена взаимной ненависти. Они страдали съ гордостью и въ безмолвіи. Чувствуя, сколь сильны узы любви, привязывающія ихъ другъ къ другу, они, казалось, тщетно старались ихъ разорвать. Никакая сладостная мысль не оживляла, какъ прежде, суровыя черты Бартоломео при видѣ Джиневры. Онъ былъ мраченъ. Джиневра бросала на отца дикіе взоры. Упрекъ выражался на челѣ невинности. Она иногда предавалась радостнымъ мыслямъ; но угрызенія совѣсти, казалось, помрачала глаза ея. Даже не трудно было угадать, что она никогда не будетъ спокойно наслаждаться благополучіемъ, которое составитъ несчастіе родителей. Но у Бартоломео и дочери его нерѣшительность, происходящая Отъ врожденной доброты души, должна была уступить гордости и злопамятности, свойственной Корсиканцамъ. И дѣйствительно они оба ободряли себя въ гнѣвѣ будущностію. Можетъ быть, они льстили себя надеждою, что одинъ уступитъ другому.
Въ день рожденія Джиневры, Баронесса, огорченная симъ несогласіемъ, угрожавшимъ несчастными послѣдствіями, рѣшилась помирить отца съ дочерью, полагаясь на воспоминанія, которыя этотъ день долженъ былъ пробудить въ душахъ ихъ.
Они собрались всѣ трое въ комнатѣ Бартоломео; но Джиневра, угадавъ намѣреніе матери, по нерѣшимости, написанной на лицѣ ея, печально улыбнулась. Въ эту минуту, слуга доложилъ о приходѣ двухъ нотаріусовъ. Они взошли.
Бартоломео пристально посмотрѣлъ на дѣльцевъ; въ холодныхъ лицахъ ихъ было что-то оскорбительное для раздраженныхъ душъ всѣхъ трехъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ.
Старикъ съ безпокойствомъ взглянулъ на дочь и замѣтилъ на лицѣ ея изображеніе удовольствія и улыбку, торжества, которыя не обѣщали ему ничего хорошаго. Онъ старался однако же сохранить обманчивую неподвижность. Лице его не выражало никакого смущенія; и онъ съ спокойнымъ любопытствомъ смотрѣлъ на двухъ нотаріусовъ.
Они сѣли по знаку, сдѣланному имъ хозяиномъ.