Стулъ, на которомъ онъ сидѣлъ во время своего посѣщенія, стоялъ между двухъ супруговъ.
Піомбо уже не одинъ разъ бросалъ мрачные взоры на этотъ стулъ. Взоры сіи были истолкователями его мыслей. Они слѣдовали одинъ за другимъ, подобно угрызеніямъ совѣсти.
На этомъ пустомъ стулѣ прежде сиживала всегда Джиневра.
Марія Піомбо наблюдала выраженія, смѣнявшіяся на блѣдномъ челѣ Бартоломео: но, не смотря на то, что она привыкла угадывать чувства Корсиканца по измѣненію его лица, черты его были теперь попеременно такъ грозны и такъ унылы, что она не могла болѣе читать въ непостижимой душѣ его.
Не изнемогалъ ли Бартоломео подъ бременемъ тягостныхъ воспоминаній, пробудившихся въ немъ при видѣ сего стула?
Или не былъ ли онъ оскорбленъ тѣмъ, что со времени изгнанія Джиневры, въ первый разъ только сидѣлъ на немъ посторонній?
Или не пробилъ ли уже часъ милосердія -- часъ, дотолѣ столь тщетно ожидаемый?
Таковы были размышленія, волновавшія одно за другимъ сердце Маріи Піомбо. Черты лица Бартоломео были нѣсколько минутъ такъ ужасны, что она затрепетала и уже раскаявалась въ простой хитрости, употребленной ею для того, чтобъ найти случай заговоришь о Джиневрѣ.
Въ эту минуту засвистѣлъ холодный сѣверный вѣтеръ и клочья снѣга съ такою силою ударялись о ставни, что старикамъ послышался легкій шорохъ. Мать Джиневры затрепетала и опустила голову, чтобы скрыть слезы свои отъ неумолимаго Піомбо.
Изъ груди старика вырвался вдругъ тяжелый вздохъ. Жена взглянула на него... онъ былъ задумчивъ.