Мало по малу, благоразуміе и талантъ, съ коими посвящалъ онъ своихъ воспитанницъ въ таинства изучаемаго искусства, увѣренность матерей, что ихъ дочери находятся въ обществѣ благовоспитанныхъ подругъ, и безопасность, внушаемая характеромъ, нравами и почетною женидьбою художника, пріобрѣли ему лестную благосклонность и громкую славу въ гостиныхъ. Когда дѣвочка обнаруживала охоту къ живописи или къ рисованью и мать ея требовала совѣтовъ: -- "отошлите ее къ Сервеню" -- отвѣчали обыкновенно даже сами живописцы.
И такъ Сервень сдѣлался необходимостью у драгоцѣнностью, дивомъ, прорицалищемъ, въ отношеніи къ дамской живописи, точно такъ какъ Гербо въ отношеніи къ шляпкамъ, Леруа въ отношеніи къ модамъ, Шеве въ отношеніи къ приспѣшничеству. Было признано, что молодая женщина, бравшая уроки у Сервеня, можетъ судить, какъ нельзя лучше, о картинахъ Музея, написать отлично портретъ, снятъ мастерски копію и сдѣлать даже цѣлую картину. Такимъ образомъ, его становилось на удовлетвореніе всѣхъ потребностей аристократіи. Не смотря на связи свои съ другими домами въ Парижѣ, онъ любилъ независимость въ мысляхъ и чувствованіяхъ, былъ ревностнымъ патріотомъ и сохранялъ со всѣми одинъ и тотъ же легкій, остроумный, иногда ироническій тонъ и ту смѣлую свободу въ сужденіяхъ, кои обыкновенно составляютъ отличительный характеръ живописцевь.
Строгость его относительно мѣръ осторожности простиралась даже на выборъ и устройство мѣста для мастерской его. Выходъ чердака, находящагося вверху его покоевъ, былъ наглухо заколоченъ; и, дабы достигнутъ до сего убѣжища, столь же священнаго, какъ гаремъ, надлежало проводить чрезъ лѣстницу, проведенную внутри его комнатъ. Мастерская,-занимающая весь верхъ дома, имѣла огромную величину, изумляющую невольно всякаго любопытнаго, который, прошедши шестьдесятъ ступеней низу, естественно ожидаетъ найти художниковъ, забившихся въ трущобу. Она представляла родъ галлереи, освѣщенной роскошно огромными окнами, кои были убраны большими зелеными сторами, посредствомъ которыхъ живописцы располагаютъ свѣтомъ. Множество каррикатуръ, головъ, очерковъ, нарѣзанныхъ ножичкомъ на стѣнахъ, выкрашенныхъ темносѣрою краскою, показывали, кромѣ различія въ выраженіи, я то, что самыя достойнѣйшія дѣвушки имѣютъ въ умѣ своемъ столько же наклонности дурачиться, какъ и мущины. Маленькая печка и огромныя трубы, извивавшіяся отъ ней ужасными змѣями, прежде нежели достигали до горнихъ странъ кровли, составляли неоспоримое украшеніе этой обширной галлереи. Полка, опоясывающая стѣны, завалена была прекраснѣйшими моделями изъ гипса, которыя лежали безъ всякаго порядка, однѣ бѣлыя еще, другія полуистертыя, но всѣ почти болѣе или менѣе осыпанныя желтою пылью. Выше этой полки, и тамъ и здѣсь -- то Ніоба, повѣшенная на гвоздѣ, показывала свою неутолимую скорбь; то улыбалась Венера; то высовывалась прямо предъ глаза рука, какъ будто требуя милостыни; и потомъ нѣсколько фигуръ безъ кожи, у закопченныхъ дымомъ, кои имѣли весь видъ безжизненныхъ членовъ, выкопанныхъ наканунѣ изъ-могилы. Наконецъ, картины, рисунки, чучелы, рамы безъ полотенъ и полотна безъ рамъ, довершали неизъяснимую физіономію, коей собственно отличается мастерская художника: чудное смѣшеніе убранства и наготы, бѣдности и богатства, рачительности и безпечности -- безпредѣльный корабль, гдѣ все представляется малымъ, даже человѣкъ самъ. Въ мастерской живописца есть нѣчто, отзывающееся кулисами оперы: старое тряпье, позолоченные доспѣхи, лохмотье пышныхъ нарядовъ, машины; и потомъ что-то великое, что-то безконечное, какъ мысль. Жизнь и смерть вмѣстѣ; Діана и Аполлонъ возлѣ черепа или скелета; красота и безпорядокъ; вещественность и поэзія; богатые цвѣты въ тѣни; и часто живая драма, которая кажется вопіющею въ безмолвіи. Все тамъ -- есть символъ головы художника.
Въ ту минуту, когда начинается наше повѣствованіе, яркое Іюльское солнце освѣщало мастерскую; и два своевольные луча проникали ее во всю длину, растилаясь широкими золотыми лентами, усѣянными яркою битью блестящей пыли.
Около дюжины станковъ возвышали свои острые шпили, подобно мачтамъ корабельнымъ въ пристани.
Десять молоденькихъ дѣвочекъ оживляли сію сцену разнообразіемъ своихъ физіономій, своихъ положеній и своего туалета. Тѣни, бросаемыя зелеными занавѣсками, распущенными по мѣрѣ потребностей каждаго станка, производили множество контрастовъ, представлявшихъ собою прелестную игру свѣтлотѣни. Это была одна изъ прекраснѣйшихъ картинъ, какія только можетъ представлять мастерская.
Одна бѣлокуренькая дѣвочка, на лицѣ коей сіяла печать непорочнаго простодушія, работала весьма прилѣжно; она, казалась, предчувствовала несчастіе. Одежда ея была очень проста. Она сидѣла поодаль отъ подругъ своихъ. Никто на нее не смотрѣлъ, никто не обращалъ къ ней ни слова. Она была всѣхъ милѣе, всѣхъ скромнѣе и -- всѣхъ бѣднѣе.
Двѣ главныя группы, отдѣленныя другъ отъ друга небольшимъ разстояніемъ, показывали два общества, два духа, проникшіе даже въ это уединенное убѣжище, гдѣ различіе чиновъ и состояній должнобъ было совершенно забываться.
Иныя сидя, другія стоя, эти юныя созданія, обложившись своими ящичками и коробочками, играя кистями или приготовляя ихъ, повертывая блестящими палитрами, рисуя, болтая, смѣяся, напѣвая пѣсенки, предаваясь свободно изліяніямъ своего сердца, обнаруживая вполнѣ свой характеръ, представляли зрѣлище, о которомъ мущины не могутъ имѣть понятія.
Эта -- гордая, высокомѣрная, своенравная, съ черными волосами и прекрасными руками, бросала, безъ всякаго намѣренія, туда и сюда пламя своихъ взоровъ. Та -- безпечная и рѣзвая, съ вѣчною улыбкою на губахъ, съ каштановыми волосами и бѣленькими нѣжненькими ручками; чистая французская кровь; вѣтреница, безъ всякой запасной мысли, живущая одною настоящею минутою. Другая -- мечтательница, задумчивая, блѣдная, съ поникшею головою, подобно упадающему цвѣтку. Ея сосѣдка, напротивъ, высокая, лѣнивая, неповоротливая; глазъ черный, длинный, облитый влагою; говорящая мало, но подумывающая и заглядывающая украдкою на голову Антиноя. Еще другая, середи ихъ, подобная jocoso въ Испанской комедіи, исполненная остроумія, выходокъ, разсыпающаяся жпиграммами, подстерегающая всѣхъ однимъ взглядомъ, заставляющая смѣяться отъ всей души и выставляющая безпрестанно свое личико, которому одной живости достаточно было для того, чтобъ быть милымъ. Сія послѣдняя коммандовала первою группою ученицъ, состоявшею изъ дочерей банкировъ, нотаріусовъ и негоціантовъ. Всѣ онѣ были богаты; но между тѣмъ должны были испытывать, хотя и мало примѣтное, но тѣмъ не менѣе колкое пренебреженіе, на которое не скупились для нихъ другія дѣвушки, принадлежащія къ аристократіи.