-- Сегодня ты не очень-то вежлив, -- сказал он начальнику сыскной полиции и протянул руки жандармам, подозвав их кивком головы. -- Господа жандармы, наденьте мне наручники или цепочку на пальцы. Призываю присутствующих в свидетели, что я не оказывал сопротивления.
По столовой пронесся гул удивления, вызванного быстротой, с какой лава и огонь изверглись и снова исчезли в этом человеческом вулкане.
-- Что, не выгорело, остался с носом, господин хороший, -- продолжал каторжник, глядя на знаменитого начальника сыскной полиции.
-- А ну, раздеться, -- с величайшим презрением сказал человек с улицы Сент-Ан.
-- Зачем? -- возразил Колен. -- Здесь дамы. Я не запираюсь ни в чем и сдаюсь.
Он помолчал и оглядел собрание, как оратор, собирающийся поразить слушателей.
-- Пишите, дядюшка Лапапель, -- начал он, обращаясь к седому старичку, который, присев к столу, вынул из портфеля бумагу для протокола. -- Признаюсь в том, что я -- Жак Колен, по прозвищу Надуй Смерть, приговоренный к двадцати годам каторги. И я сейчас доказал, что недаром ношу эту кличку. Стоило мне поднять руку, и эти ищейки выпустили бы из меня все потроха на паркет мамаши Воке. Эти шельмецы стараются расставлять западни.
При этих словах госпоже Воке сделалось дурно.
-- О, боже, от этого можно расхвораться! А я-то была с ним вчера в театре! -- простонала она, обращаясь к Сильвии.
-- Побольше философии, мамаша, -- заметил Колен. -- Что за беда, что вы сидели вчера в Тэте в моей ложе! -- воскликнул он. -- Разве вы лучше нас? Наше клеймо на плече менее позорно, чем та мерзость, что кроется в вашем сердце, гнилые члены общества, пораженного гангреной! Лучший из вас не устоял против меня!