-- Я знал, что он тебя любит! -- шепнул дочери папаша Горио, в то время как Эжен в полном изнеможении неподвижно лежал на диванчике, не будучи в состоянии произнести ни слова и не ощущая этого последнего удара волшебного жезла.
-- Но пойдемте посмотрим, -- сказала госпожа де Нусинген, беря студента за руку и вводя его в комнату, где ковры, мебель, мельчайшие детали обстановки напомнили ему комнату Дельфины уменьшенных размеров.
-- Недостает кровати, -- сказал Растиньяк.
-- Да, сударь, -- промолвила она, краснея и пожимая ему руку.
Эжен посмотрел на нее и понял, сколько неподдельной стыдливости таится в душе любящей женщины.
-- Вы одно из тех созданий, которых нельзя не обожать всю жизнь, -- шепнул он ей. -- Да, я решаюсь сказать вам это, так как мы прекрасно понимаем друг друга: чем горячее и искреннее любовь, тем дальше от посторонних взоров, тем сокровеннее должна быть она. Мы никому не откроем нашей тайны,
-- А я в счет не иду! -- проворчал папаша Горио.
-- Вы прекрасно знаете, что вы и мы -- одно и то же...
-- Вот этого только я и желал. Вы не будете обращать на меня внимания, не правда ли? Я буду уходить и появляться, как добрый вездесущий дух, о котором знают, что он тут, но не видят его. Ну, что ж, Дельфиночка, Финочка, Деделечка! Не прав ли я был, говоря тебе: "На улице д'Артуа есть хорошенькая квартирка; обставим ее для него!" Ты упрямилась. О! Не кто иной, как я, виновник твоей радости, так же, как я виновник дней твоих. Отцы должны всегда дарить, чтобы быть счастливыми. Всегда дарить -- это и значит быть отцом.
-- Что вы имеете в виду? -- спросил Эжен.