Спустя два дня некий автор должен был читать свою комедию у графини; я отправился туда с намфением остаться у нее дольше всех и тогда обратиться к ней с довольно особенной просьбой. Я хотел просить ее подарить мне одному весь следующий вечер и не принимать больше никого. Когда я остался один с нею, то у меня не хватило смелости. Всякий удар маятника ужасал меня. Было двенадцать без четверти. Если я с ней не заговорю, решил я, то мне останется только разбить голову о мрамор. Я дал себе три минуты отсрочки; три минуты прошли, я не разбил головы о мрамор, и сердце у меня отяжелело, как намоченная губка.
-- Вы удивительно любезны, -- сказала она.
-- Ах, сударыня, отвечал я, -- если б вы могли понять меня!
-- Что с вами? Вы бледнеете, -- заметила она.
-- Я хочу просить вас о милости и колеблюсь.
Она жестом ободрила меня, и я стал просить ее о свидании.
-- Охотно, -- отвечала она. -- Но почему бы вам не сказать этого сейчас?
-- Чтоб вас не обманывать, я должен указать, как велика та милость, о которой я прошу: мне хочется провести этот вечер подле вас, как если б мы были братом и сестрой. Не бойтесь ничего, я знаю ваши антипатии; вы имели возможность достаточно меня оценить и можете быть уверены, что ничего для вас неприятного я добиваться не стану; притом люди дерзкие поступают совсем иначе. Вы обнаружили ко мне дружеское расположение, вы добры, вы полны снисходительности. Итак, знайте, что завтра я должен проститься с вами... Не берите слова назад! -- вскричал я, видя, что она готова заговорить.
Затем я исчез.
В прошлом мае, около восьми часов вечера, я был один на один с Федорой в готическом будуаре. Я не испытывал ни малейшего страха: я питал уверенность, что буду счастлив. Либо моя возлюбленная будет принадлежать мне, либо я кинусь в объятия смерти. Я осудил свою позорную любовь. Мужчина, создаваясь в своей слабости, крепнет. Графиня в голубом кашемировом платье лежала на диване, положив ноги на подушку. Восточный берет -- головной убор, который живописцы: приписывают древним евреям, -- придавал какую-то особенную пикантность ее красоте. На лице Федоры лежала печать зыбкого очарования, как будто доказывавшего, что каждое мгновение мы становимся новыми существами, единственными в своем роде и что между нами "в будущем" и между нами "в прошлом" нет никакого сходства. Никогда еще не казалась она мне такой блистательной.