-- Эмиль, -- сказал Рафаэль, -- или ты не знаешь, чего это будет мне стоить?
-- Прелестное извинение! -- вскричал поэт. -- Разве мы не должны жертвовать собою для друзей?
-- Я почти готов пожелать, чтобы вы все умерли, -- ответил Рафаэль, глядя мрачным и глубоким взором на гостей.
-- Умирающие ужасно жестоки, -- смеясь отвечал Эмиль. -- Ты теперь богат, -- серьезно продолжал он: -- что ж, и двух месяцев не пройдет, как ты превратишься в мерзкого эгоиста. Ты уже поглупел и не понимаешь шутки. Тебе только остается уверовать в Шагреневую Кожу.
Рафаэль, боясь насмешек гостей, умолк; он принялся пить без всякой меры и напился, чтоб забыть на минуту свою роковую власть.
Агония
В первых числах декабря семидесятилетний старик, невзирая на дождь, шел по улице Варен, задирая голову у ворот каждого особняка и разыскивая с наивностью ребенка и сосредоточенным видом философа жилище г-на маркиза Рафаэля де-Валантен. Печать жестокой печали, борющейся с деспотическим характером, была видна на этом лице, обрамленном длинными, растрепанными волосами и высохшем, как пергамент, покоробившийся от жара. Если б эта оригинальная личность, сухая и костлявая, вся в черном, попалась навстречу какому-нибудь живописцу, то он, без сомнения, воротясь в мастерскую, зарисовал бы его в своем альбоме и подписал бы под портретом: "Классический поэт в поисках рифмы". Проверив данный ему номер, этот ходячий палингенезис Ролена тихо постучался у подъезда великолепного особняка.
-- Дома ли господин Рафаэль? -- спросил добряк у швейцара, облаченного в ливрею.
-- Маркиз никого не принимает, -- отвечал слуга, проглатывая огромный кусок хлеба, который он вытащил из широкой кофейной чашки.
-- А карета подана, -- отвечал незнакомый старик, указывая на блестящий экипаж, стоявший под деревянным навесом, обтянутым тиком и защищавшим ступеньки крыльца. -- Он собирается выехать, я подожду его.