-- О, это невозможно! сказалъ Евгеній. Могутъ ли быть печали, которыхъ бы не загладила пламенная преданность друга?
"Если бъ я открыла вамъ мои печали, вы бы меня оставили, потому что вы притворяетесь пламенно преданнымъ только изъ обыкновенной вѣжливости) а когда бъ вы, по несчастно, истинно любили меня, вы сами были бы отъ этого въ отчаяніи. Вы видите, что я должна молчать. Сдѣлай милость, станемте говорить о чемъ-нибудь другомъ. Пойдемте посмотрѣть мои комнаты;
-- Нѣтъ, останемтесь здѣсь! отвѣчалъ Евгеній, сѣвъ на маленькой софѣ у камина, подлѣ Г-жи Нюсингенъ и отважно взявъ ее за руку.
Она не противилась, и даже слегка пожала ему пальцы съ одинмъ изъ этимъ движеній сосредоточенной силы, которыя обличаютъ глубокое страданіе.
"Послушайте, сказалъ Растиньякъ: если у васъ есть печали, вы должны открыть мнѣ ихъ. Я хочу доказать, что люблю васъ для васъ самой. Или вы мнѣ разскажите ваши огорченія, чтобы я могъ облегчить ихъ, хоть бы для этого надобно было убить человѣкъ шесть, или я сейчасъ уйду и никогда-больше у васъ не буду.
-- Хорошо же!-- вскричала она, какъ бы по внушенію отчаянной мысли, и ударивъ себя по лбу. Я сейчасъ испытаю васъ. Да! сказала она сама себѣ: это единственное средство!...
Она позвонила.
"Баронова карета заложена? сказала она каммердинеру.
-- Заложена, сударыня.
"Я ее возьму. Баринъ поѣдемъ въ моей карстѣ. Обѣдать мы будемъ въ семь часовъ.