— Не бережешь ты себя совсем, парень, — укоризненно проговорил Иван Савельевич. — Ну разве можно было заходить в воду? Это в чесанках-то!..
Савушкин принялся хворостинкой отгребать от банки раскаленные угольки.
— Рыба готова. Закусим вот, и ложись, — заметил он, не глядя на тракториста. — А я в луга схожу, полыни поищу. Говорят, помогает от малярии, если кипятком обварить и попить... Леня, вставай, дорогой!
Откуда-то донесся еле уловимый гул. Потом он стал отчетливее, словно совсем рядом, в кустарнике, кружил шмель.
— Шум какой! Слышите? — сказал Набоков. — Или это у меня в ушах?
А гул с каждой секундой нарастал все стремительнее. Вот уже мощное, рокочущее клокотанье сотрясло безбрежное синеющее небо.
Приставив к глазам руку, Леня пристально посмотрел вверх и вдруг радостно закричал:
— Самолет!.. Вон, вон, видите?
Высоко над землей серебрился самолет. У Ивана Савельевича от яркого света скоро потекли по щекам слезы, а он все смотрел и смотрел в небесную синеву, часто моргая веками, но самолета уже не видел: перед глазами бегали черные букашки.
Вдруг Леня схватил Набокова за плечо: