Печальна и уныла показалась мнѣ деревня послѣ всего слышаннаго. Какой-то заброшенностью, пришибленностью вѣяло отъ ея невзрачныхъ избенокъ, унылый видъ которыхъ не могло смягчить и солнце, которое, опускаясь, золотило ихъ своими лучами... Встрѣчные татары казались запуганными, робкими. Некрещеный татаринъ держится всегда самоувѣренно и независимо, чутко сознавая и охраняя свое достоинство, "отпавшіе" же, встрѣчаясь съ нами, уже издали стаскивали свои малахаи и шляпенки и униженно кланялись своими круглыми головами въ невыразимо замасляныхъ "сяплашкахъ". Даже ребятишки, которыя у татаръ вдвое подвижнѣе и экспансивнѣе, чѣмъ русскія дѣти, не говоря уже о вялыхъ и худосочныхъ вотскихъ ребятахъ,-- здѣсь держали себя какъ-то особенно пугливо и тихо. Завидя насъ, они не окружали насъ живой, шумной, щебечущей стаей, а тревожно озирались и старались куда нибудь спрятаться...
Мелодично позвкивяая, тащилась цѣпь по землѣ. Проворные татары шли быстро, такъ что слѣдовавшіе за нами старики изрядно запыхались, стараясь не отставать. Работа спорилась. Снимая и записывая что нужно, почти машинально, по привычкѣ,-- я шелъ ровнымъ "щемлемѣрскимъ" шагомъ, весь отдавшись своимъ думамъ...
-- Такъ нилза мисеть-то ставить? а?..-- доносится до моего уха смиренное тихое шамканье запыхавшагося сторожа, который старается поспѣть за мной на своихъ трясущихся ногахъ.-- Сапсимъ нилза? а?.. А въ сукманскую мисеть гулять можна? Бога мол и ть?..
-- Я не знаю... Это не мое дѣло...-- бормочу я.
-- А можетъ скажешь, т и съ думаемъ... Вотъ мулла сукманскій калякалъ, что праздникамъ можна Бога молить, въ мисеть гулять?.. а?.. Ни знаишь?...
-- Нѣтъ, не знаю, не знаю!-- мучительно вырывается, наконецъ, у меня.
Между тѣмъ, мы подошли къ большой высокой избѣ съ крыльцомъ, стоявшей отдѣльно отъ другихъ строеній, посреди просторнаго двора, который зеленѣлъ бархатной травкой. Кругомъ избы правильнымъ хороводомъ росли бѣленькія, стройненькія березки, что-то тихо лепетавшія своими листочками. Эти свѣжіе, серебристые листочки приникали къ самымъ стекламъ оконъ, какъ бы заглядывая внутрь избы...
-- Вотъ, наша моленный домъ...-- съ благоговѣніемъ въ голосѣ, негромко сказалъ кто-то возлѣ меня.
Я остановился, сложивъ записную книжку. Остановилась въ молчаніи и вся толпа татаръ.
Старая, уже посѣрѣвшая и даже слегка покачнувшаяся изба смотрѣла на насъ съ какой-то строгой печалью. Не смотря на ея простоту и даже убогость, отъ нея вѣяло чѣмъ-то молитвеннымъ, полнымъ глубокаго значенія...