-- Отлично знаешь о чем!
-- Ничего не знаю! Это какой-то бред ревнивой женщины.
Отодвинулся в угол, надел шляпу на глаза и молчал упорно до самого дома. Дома, сбросив в передней шинель, Гончаков мельком взглянул в зеркало. В освещенном электрической лампочкой стекле отразилось бледное, измученное лицо с красными, воспаленными глазами и с опустившимися к углам губ усами.
"Черт знает на кого похож! -- подумал Гончаков, -- а тут еще Оля с ревностью своей! Нет, спать, спать и спать!"
Но спать не дала ему Ольга. Полураздетая, в накинутом на круглые, белые плечи пеньюаре, она вплотную подошла к нему, схватила за руку и потащила за собою к софе, села сама и притянула его к себе.
-- Скажи, скажи мне сейчас, сию минуту, давно это, давно? -- шептала она задыхаясь, смотря на него снизу вверх.
-- Что "давно"?
-- Давно ты с нею? А? Ну, говори же, говори! Что же молчишь? Отчего ты молчишь? А, я знаю! Это с весны, когда ты ездил на юг... Вы вместе ездили! Я знаю! Я тогда же догадалась.
-- Да позволь, о ком ты говоришь?
-- О ком? О ней... об Агнии! А, понял! Неужели ты думаешь, что я так наивна, так глупа, что не понимала, не видела? О, меня не обманешь. Это (она схватилась обеими руками за сердце) не обманет! Нет! Оно чувствует далеко, оно предчувствует, оно видит лучше глаз, и слышит лучше уха... Да, да, лучше уха! И прежде, чем ты поцеловал ее, сердце мое слышало. Да, да, вы вместе ездили на юг! Не станешь же ты утверждать, что этого не было? Что, не было? Неправда, неправда!