Пользуясь минутой откровенности, я заговорил о его пьянстве.
-- Помилуйте! -- воскликнул он.-- Да нашему брату не пить -- прямо в гроб ложиться. Первое дело -- скука, а потом -- житье наше уж больно плохое. Выпьешь -- туман это в голове пойдет, ну и забудешься. Нет, уж нам без этого никак невозможно! Никак невозможно!.. Господам... тем, конечно, зачем пить! Их жизнь другая...
Он залпом выпил свой стакан и взял газету. Но, видно, ему было не до чтения. Повертев газету перед глазами, взял другую, тоже повертел и, отложив, вперил задумчивый взгляд в пространство. Выражения тоски и тревоги попеременно отражались на лице. Наконец он не выдержал, встал, пробормотал "прощайте" и вышел.
Весь день я не был дома и даже не пришел ночевать. Когда я вернулся утром следующего дня, к величайшему моему изумлению, дверь отворила Лизавета Емельяновна. Она уже "бродила", хотя была очень слаба и глядела скверно. И без того бледное, худощавое, лицо ее приняло какой-то оливковый оттенок, все черты обострились, глаза провалились, совершенно вот как рисуют на деревенских иконах, руки страшно похудели и казались высохшими. Ходила она вся согнувшись.
В первые дни ребенка совершенно не было слышно, но зато потом он дал себя знать. Это было донельзя маленькое, тщедушное создание, с синевато-мертвенным оттенком крошечного личика, постоянно кричащее, постоянно готовившееся умереть и, однако, не умиравшее.
Понятно, в семье новорожденный был совершенно лишним. Об этом громко говорили муж и жена и разные знакомые, заходившие проведать родильницу.
То и дело за перегородкой слышались такие разговоры:
-- Кричит, кричит, уйму на него нет, хоть бы бог прибрал поскорее! -- говорила хозяйка.
-- А вот погоди, окстим, так и бог с ним! -- замечал муж.
-- А вы бы поторопились, родные! -- вмешивался бабий голос.-- Больно уж он хвор у вас,-- неравно помрет!