Девочка не двигалась.
-- Поди, поди сюда, милая! -- с деланной ласковостью в голосе манила Терентьевна.
-- Иди, коли зовут! -- прикрикнул отец.
Таня подошла. Старуха потянулась к ней, обхватила цепкими, костлявыми руками и, привлекши к себе, положила ее голову на плечо.
Таня делала усилия освободиться. На бледном лице ясно отпечаталось выражение отвращения и страха. В брошенном в мою сторону взгляде было что-то скорбно-жалобное, молящее. Так должна смотреть овца на мясника, когда он, схватив за рога, уводит под нож.
-- Не бойся, не бойся, голубушка! -- причитывала Терентьевна.-- Тебе там хорошо будет. Кормить будут, одевать будут... Выучишься, спасибо скажешь! А ты чего смотришь? -- обратилась она вдруг к бессмысленно взиравшему на нее Петру Дементьичу.-- Нечего тебе смотреть! Твое дело впереди. Дай сроку (гадкая улыбка распустилась по ее лицу), оженим, голубчик, как пить дать, оженим!
Я встал и, распрощавшись со всеми, пошел по тропинке назад. Когда я был уже довольно далеко, до слуха моего чуть донесся нестройный хор поминальщиков, выводивших пьяными голосами!
Со свя-а-а-ты-ы-ми упо-кой!
-- Напрасно пытался я представить себе душевное состояние этих людей. Выходила что-то нелепое, несообразное. Передо мной; как в тумане, рисовались фигуры: дико-пьяного Цетра Дементьича, старичка-кума, Терентьевны с волосатей бородавкой на подбородке и скорбная, детски-беспомощная фигура бедной Тани...
И самой подходящей декорацией ко всему был пасмурный осенний день, с хмурым небом, мокрыми деревьями и бурой, блекнувшей травой.