Немногіе листочки на осинахъ дрожатъ, перешептываются, да плюхнетъ иногда что-то у самаго берега, - должно, лягушка въ воду прыгнетъ.
И, словно кто другой, внутри его души говоритъ и такъ-то вразумительно Ивана убѣждаетъ.
"Что-же, - говоритъ, - долго тебѣ такъ маяться? Или все счастья своего ждешь? Напрасно! Счастье твое миновало - не будетъ его больше! А тутъ, по крайности, однимъ разомъ и всему конецъ! Веревку припасъ? Въ карманѣ цѣлую недѣлю держишь? Это ты отлично придумалъ. Начнешь барахтаться, выплывешь, такъ что толку! А ты вотъ возьми, на одномъ концѣ сдѣлай петлю, вотъ такъ, и правую руку крѣпко затяни, другой конецъ на лѣвую руку перебрось, да зубами узелъ то хорошенько затяни! Вотъ уже ты и связанъ, такъ? Ну, а самое-то глубокое мѣсто гдѣ будетъ? Знаешь, небось? Какъ разъ тутъ, гдѣ ты стоишь! Значитъ, взялъ да и..."
И все это, что Иванъ говорилъ или думалъ про себя, все это онъ тѣмъ же временемъ и дѣлалъ и не замѣчалъ, какъ какой то человѣкъ, скрывавшійся между стволами березъ, давно уже слѣдитъ за его дѣйствіями.
Вытянулся Иванъ всѣмъ тѣломъ, взглянулъ на мельницу, гдѣ въ двухъ маленькихъ окошкахъ брезжилъ огонекъ и только-что хотѣлъ съ размаха бухнуть въ воду, какъ кто-то съ силой схватилъ его за плечо и оттащилъ отъ пруда.
Это былъ Заросовъ. Онъ быстро выхватилъ изъ кармана ножъ и перерѣзалъ веревку, стягивавшую руки Ивана.
- Ты что-же это? - глухоспросилъ Иванъ, - непрошенный!
- Полно-ка! - отвѣчалъ Софронъ Никитичъ - экое дѣло нехорошее задумалъ!
- А тебѣ что! - огрызнулся Иванъ.
- Человѣкъ-я!.. Какъ ты полагаешь? - воскликнулъ Софронъ Никитичъ, - да кто же это позволитъ, чтобы его глазахъ человѣкъ жизни себя лишалъ.