I.
Весь вечер, всю ночь на улицах был ад... Дома горели, обугленное дерево падало, рассыпая миллионы искр, раскаленное железо гнулось, огненный вихрь носился в тесных, узких улицах. В зареве пожара бегали, прыгали какие-то черные фигуры, и с ревом и визгом проделывали что-то над другими фигурами, неподвижными, распростертыми на мостовой. Над городом стоял целый ураган раздирающих душу криков, воплей, выстрелов то залпами, то в одиночку.
На дальних улицах города было пусто, темно, и царствовала какая-то зловещая тишина. Изредка, в темноте, сверкал огонек, раздавались редкие выстрелы, и страшный крик будил молчавшую улицу, или слышался конский топот, бешеный вначале и затихавший в отдалении. Подобно черным, громадным гробам стояли дома с неосвещенными и местами закрытыми ставнями окнами.
А вопли и страшные крики избиваемых и убиваемых людей все неслись да неслись с центральных площадей и улиц города, где были театр, рынок, гимназия, торговые ряды и магазины на европейский лад с зеркальными окнами, разбитыми теперь в мелкие осколки и галантерейными товарами, частью растасканными, частью валявшимися в грязи и лужах.
II.
К утру стало стихать. Усталые, опьяненные кровью жертв, охрипшие от криков погромщики начали расходиться по кабакам и вертепам, откуда они были выпущены как дикие звери. Еще слабо вспыхивали кое-где пожарища, еще слышались одиночные, шальные выстрелы и стук копыт задерганной, загнанной казацкой лошади, но все реже и реже становились эти звуки и город погрузился не то в сон, не то в какое-то оцепенение. Оцепенение отчаяния.
Так, после страшного урагана, вырывавшего с корнем столетние деревья, разметывавшего целые деревни, останавливавшего реки и заставлявшего волны идти вспять и затоплять поля и леса, наступает вдруг тишина, мертвая тишина усталого покоя и все живое, что еще не погибло, что осталось жить, робко, озираясь, крадучись начинает вылезать из норок, где оно скрывалось, пережидая бурю, и, благодарное, что еще живет, дышит и может, смотреть на солнце, ищет этого солнца. На затопленные, с следами опустошения поляны вылетают мухи, бабочки, комары, и кружатся радостно; на земляные корни вырванных бурею деревьев-богатырей выползают робкие жучки и счастливо потирают лапками подставляя под ласковые лучи солнца свои чешуйчатые спинки.
III.
Два маленьких, робких жучка человеческой породы, -- черноголовые, загорелые, босые и в рубищах, -- мальчик и девочка, почти однолетки, выползли из человечьей норы -- грязного и сырого подвала и, пугливо озираясь, придерживаясь сырых, кирпичных стен старого дома, пошли через двор, в темный его угол, где был сарай с маленьким, без стекла, окошечком в двери.
Тут, у самой двери, на кучке песка вчера еще стояла грубо сколоченная скамейка -- место, где дети сидели, разговаривали друг с другом, наблюдали и ленивых, отъевшихся, и проворных, злых и тощих котов, и играли в песке.