— Свободно и на десять, — возразил другой.
— А почему же не готовы печи? — спросил первый. — К летнему времени большая подмога была бы.
Ратаев стоял уничтоженный.
Комиссия вернулась к машине. Стояли внизу молча и глядели на движение штоков. Каждый думал свое.
Генерал Порошин думал: «Куриоз! Не забыть написать в Петербург Алсуфьеву. Куриоз…»
Лаксман думал: «Хотел бы я посмотреть, что будет через десять лет!»
Левзин соображал: «А ведь второй такой нам не выстроить, пожалуй. По одним чертежам не выстроишь. Да и чертежи неполные — сколько еще Иван Иваныч переделывал каждый раз. Надо припомнить…» но, недодумав, Левзин бросился поправлять огонь в топке.
Черницын стоял со слезами на глазах. Машина напомнила ему покойного изобретателя. Он угадывал в ней весь облик Ползунова. Это его сутулые плечи сгибаются вверху. А эмвол в цилиндре — его слова: «я больше всего на эмволы не надеюсь». Об эмволе Черницын думал со страхом и болью, как когда-то о больном, слабом горле учителя. И котел. «Котел — сердце машины». Машина будет работать, пока горит огонь в топке. Будет работать, не зная отдыха, не жалуясь, пока не погубит себя. Ползунов тоже работал способом огня — и сгорел на работе…
— Кончайте! — крикнул Порошин.
— Кончай! — торопливо подхватил Ратаев и подтолкнул задумавшегося Черницына.