— Поймает. Небось поймает. Двадцать пять рубликов обещано, — легко ли дело.
— Двадцать пять… Я бы тысячи… пяти тысяч не пожалел бы, чтоб спокойным быть.
— А они одинаково стараться будут. Что ж тебе напрасно убыточиться? Да небось, Акинфий Никитич, завтра же приведут.
«Приведут не приведут, — Шорина всё одно с того заведения долой», — продолжал размышлять Акинфий. — «Кому доверить ключи? Два старших сына не удались. Прокофия долго приучал к горному и заводскому делу, за границу посылал, а он чего привез? — тьфу! — ящик шарман-катерин, кукол крашеных для театра. Ду-рак!.. Григорий — того всё в столицу, тянет, ближе ко двору, к балам да фейерверкам. Потешные огни, пшик пустой. А вот когда от крицы фейерверк горячего соку летит — это ему не по нраву, жжется, вишь.
Никитка, вот из кого толк будет, в демидовскую породу пошел. Двенадцать лет ему, а уж хозяин виден. Если старшие не исправятся, ему все заводы отойдут, ему одному. Чтобы дедовское дело не дробить. Чтоб добра, среди смертельных опасностей нажитого, фертам, пустобрехам на потешные огни не изводить. Так и будет. Да мал Никитка, когда еще в полное понятие войдет. А покуда — заботы множатся, помощника же не видно».
— Акинфий Никитич, глянь! Никак Кутузов уж пожаловал? Это он на крыльце у конторы.
У Шорина губы морщились от радостной улыбки.
Оживился и Акинфий. Ткнул кучера в загривок:
— Наддай!.. С чем-то еще воротился.
— Коли так скоро, — видно, не с пустыми руками.