— А какой нос?
— Побольше ладони.
— Поезжай назад, скажи обер-шмельцеру, что сейчас буду… Постой! Коли не поспею к завалке, пускай обер-шмельцер поступает по усмотрению. Ей-ей, не пожалею палок за козла!
С крыльца Мосолов крикнул:
— Пуд, седлай коня!
И, стуча сапогами по ступенькам, побежал наверх, в горницу сестры.
Перед иконами горела тоненькая восковая свечка. Марья Ильинишна стояла на молитве. Ссохшаяся, с узким, коричневым лицом, с постно подобранными губами, в черном платке по самым бровям — она совсем не похожа на грузнотелого, но проворного в движениях, румяного лицом брата, который старше ее на десяток лет.
— Чего, оглашенный, носишься? Осподи, помилуй! Осподи, помилуй…
Она отбивала поклоны и отсчитывала их по длинной кожаной лестовке.[46]
— Марья, мне торопно. Дело есть…