— Как же! Олова я запас на год работы.
— Оно тебе еще не скоро понадобится: медный завод долго строить. Уступи мне твое олово — сегодня же деньги получишь.
— С радостью бы, Акинфий Никитич, да уж продано.
— Кому?
— Верхотурским купцам — Ентальцеву и Власьевскому.
— Жалко. Так бы мне кстати было… А взаймы — не взыщи, Прошка, не дам. Если по эту сторону линии[69] ты сгорел, — по ту — трижды сгоришь.
— На нет суда нет, Акинфий Никитич. Прощенья прошу, что беспокоил. Да не с этим одним, правда, я к вам шел: сказать хотел, что Гамаюн нашелся.
— Гамаюн?! Тот самый? Жив? Где он?
— Я его, как вам обещал, разыскал и к себе на Ут привез. Жестоко хворый был Гамаюн. Намерен я был его, как оздоровеет, к вам в Невьянск доставить, а тут пожар и случился. Пока я сам без движенья обгорелый лежал, он возьми да и сбеги…
— Эх, дубина ты, дубина!.. Сказано же было: живого или мертвого!